Beatles.ru / Мр. Поустман / Клуб / Oldboy / Ответы / Все форумы

Ричард Томпсон в своей книге о посещении Штатов в 1970 году еще в составе Фэйрпорта, но уже без Сэнди.

(Помнится, о подобной реакции тогдашних обывателей в США на длинные волосы когда-то читал в мемуарах Тома Петти)

Мы путешествовали по стране, которая казалась разделенной — географически и политически, а также по поколениям. Американская молодежь оказывала огромное влияние на внешнюю политику США, заставляя правительство пересматривать свою стратегию во Вьетнаме. Если у тебя были длинные волосы, как у нас, ты представлял собой нечто политическое, а не просто культурное. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то так рычал, но мы часто сталкивались с такой реакцией со стороны "цивильных" и "костюмчиков". Какой-то кодекс поведения, унаследованный, возможно, от отцов-пилигримов, заставлял их быть вежливыми и произносить учтивые слова, вроде "Хорошего дня", но часто это происходило сквозь стиснутые зубы, как будто их язык и губы спорили друг с другом. Нас постоянно ненавидели за внешний вид и за то, что он олицетворял. Утверждения, что мы британцы и на самом деле не так уж много думаем о Вьетнаме, что это не наша проблема, только усугубляли ситуацию.

Однажды днем я ехал с Лиз (*временная подруга Ричарда, с которой он познакомился в Риме, потом проводил время в Штатах в 1969-м в поездке с Сэнди, и теперь снова) на ее "Фольксвагене Жуке". Она жила в Venice Beach, но мы были недалеко от центра Лос-Анджелеса, когда она совершила незаконный разворот, въехав и выехав с заправки, не остановившись. Когда ее остановили полицейские, она попыталась очаровать их секунды три; когда это не сработало, она начала обзывать их фашистами и свиньями. Они надели на нее наручники и попросили предъявить удостоверение личности.
Я вытащил свой британский паспорт, который почему-то показался им очень забавным — может быть, из-за меня с короткой стрижкой на фотографии в паспорте. Хотя они смеялись, это показалось зловещим.
"Как давно вы в Штатах, сэр?" — "Сэр" было добавлено с глубокой неохотой и немного старым добрым рычанием.
"A fortnight," I said.
"Which is?"
"A fortnight."
"Which is?"
"You know a fortnight."
Я запаниковал. Что именно в слове "A fortnight" они не поняли? Внезапно мне пришло в голову, что этот термин, возможно, не используется в Штатах.
"Two weeks?" — осмелился я спросить, немного запинаясь. Напряжение нарастало. Полицейский вернул мне паспорт.
"Ну как вам наша страна? " — спросил он, и это был, пожалуй, последний вопрос, которого я ожидал.
"Мне всё очень нравилось, ещё несколько минут назад", — сказал я.

Он выглядел настороженным. "Ваша девушка совершила незаконный разворот и у неё двадцать неоплаченных штрафов за парковку. Мы везём её в восемьдесят седьмой участок. Вам нужно добраться туда самостоятельно. Вот адрес".
И они умчались, совершив при этом незаконный разворот.

Я не мог вести машину Лиз — я вообще не умел водить никакую машину — поэтому я нашел такси в телефонной книге. Когда такси подъехало, водитель взглянул на меня и снова уехал. Неужели я такой страшный? Я, пацифист и вегетарианец? Я позвонил в другую компанию, но они так и не приехали. Наконец я остановил проезжающее мимо такси.
Через полтора часа я добрался до участка, когда устрашающе выглядящая полицейская Санчес заканчивала обыск Лиз, которая ругалась как сапожник. У меня осталось как раз достаточно денег, чтобы оплатить ее штрафы за парковку. Полицейские попеременно оскорбляли меня и приставали к Лиз, и еще немного рычали. Наконец мы убрались оттуда, после очередного "Хорошего дня".

Признаки культурного раскола в Штатах были повсюду. Мы были в аэропорту Детройта перед вылетом, обедали в кофейне с обивкой из коричневой искусственной кожи, и пока мы ели яичницу, услышали голоса из соседней кабинки:
"Проклятые хиппи!"
"Эй, девчонка, подстригись!"
"О, какая она прелесть!"

Кабинки были высокие, так что ничего не было видно. Я выглянул. Там было шесть парней в ковбойских шляпах, рубашках в стиле вестерн и сапогах. Потребовалось мгновение, но их невозможно было спутать ни с кем другим.
У меня дома был один из их альбомов. Это были Buck Owens and the Buckaroos! Великие пионеры бейкерсфилдского звучания в кантри-музыке, потрясающие музыканты и певцы, а Бак был замечательным автором песен.
Меня это возмутило, меня оскорбил человек, которым я очень восхищался. Они продолжали сыпать довольно жалкими замечаниями, пока мы не оплатили счет и не встали, чтобы направиться к выходу на посадку.

Я не мог оставить это так. Пока группа направлялась к самолету, я придумал предлог, сходить в туалет, и вернулся. Я достал бумагу и ручку.
"Извините, мистер Оуэнс, но я ваш большой поклонник из Англии. Могу я получить ваш автограф?"
Он выглядел, мягко говоря, растерянным. Я сам был поражен — не знал, откуда у меня взялись эти яйца. "Ну... э... я... ну... конечно." Он спросил мое имя и расписался.
"А вы, должно быть, Том Брамли? Мне очень нравится ваша игра на педал-стил-гитаре". Теперь все выглядели растерянными. На обороте моего альбома была фотография.
"А вы, должно быть, Дон Рич? Мне очень нравится твоя игра на гитаре, чувак". Все они вздохнули, всё ещё выглядя крайне неловко.

"Знаешь, сынок, ты кажешься хорошим парнем, — наконец сказал Бак. - Тебе бы гораздо лучше подошла стрижка и приличная одежда". Все еще чувствуя, что я притворяюсь, что в каком-то смысле так и было, потому что настоящий я никогда бы не осмелился на такое, я сказал: "Есть старая поговорка, мистер Оуэнс, которую вы, я уверен, знаете: нельзя судить о книге по обложке". Не дожидаясь ответа, я эффектно удалился. Подписи я где-то вскоре потерял, но дело не в этом.