The Rolling Stones Family: Brian Jones' Lonely Hearts Club

Если родители Брайана когда‑либо читали шквал британских газетных заголовков середины 1950‑х, обличавших развращающее влияние рок‑н‑ролла, джаза или «ужаса битников» (как выразилась газета Sunday People), они, вероятно, чувствовали, будто живут внутри наглядного примера. Их негибкость, похоже, и стала причиной краха семьи Джонсов.
Луиза (мать Брайана) иногда делилась с подругой по церковному хору, Мэриан Кин, что Брайан вышел из‑под контроля. В отличие от неё, Мэриан, узнав, что её сыновья увлечены Луи Армстронгом, пошла на уступки и позволила им слушать джаз.

«У меня родители были открытыми к новому, — делится Джон Кин. — А родители Брайана — совсем другие: они жёстко держались за свои нормы и мгновенно отвергали всё непривычное».

В результате уже через двенадцать месяцев Брайан Джонс в глазах Челтнема превратился в «трудного подростка». Когда его одноклассники вспоминают тот период, они используют одни и те же слова и выражения — многие из них будут повторяться на протяжении всей его жизни: «закомплексованный», «бунтарский».
С этого момента все начинают говорить о нём почти исключительно как о музыканте — его неизменно видели с кларнетом или гитарой. Один человек употребляет термин, который позже тоже будет встречаться: «дьявол».
Когда музыка ворвалась в жизнь Брайана, она принесла с собой целый мир. Вероятно, первым предвестником нового образа жизни стал Билл Хейли: его композиция Rock Around the Clock взлетела на вершину британских чартов в ноябре 1955 года.
Сразу после этого Брайан начал выяснять, откуда эта музыка берёт начало. Он погрузился в изучение «сырых», первозданных кантри‑записей, которые легли в основу рок‑н‑ролла, — в том числе творчества Джонни Кэша и Теннесси Эрни Форда.

В 1956 году вместе с юным меломаном Филом Краутером он увлёкся скиффлом — после того, как Лонни Донеган выпустил череду хитов и вдохновил тысячи британских подростков (включая, разумеется, Джона Леннона и Пола Маккартни) попробовать себя в этом бунтарском «сделай сам»-жанре.
Через Донегана Брайан узнал о Ледбелли — его музыка тоже звучала в челтнемских кофейнях. Вероятно, это стало одним из толчков к тому, чтобы зимой 1956 года Брайан обзавёлся гитарой.
В кофейнях, среди новой компании, с которой он стал проводить время, он открывал для себя всё больше: традиционный джаз, а также более современный — от Каунта Бэйси и Дюка Эллингтона до Чарли Паркера и, к концу 1950‑х, Кэннонболла Эддерли.

Он поглощал всю эту музыку одержимо, словно она была кодом к новому способу существования. Собственно, так оно и было.
Музыка стала для него и способом бегства, и формой терапии. Ведь есть ещё одно слово, которое характеризует Брайана с того времени, — ОДИНОЧЕСТВО.

Пэт, девушка Брайана в 1960 году, вспоминает его одиночество. Но это чувство изоляции, клаустрофобия, которую он испытывал дома, побудили юного Брайана покинуть дом.
Если Мик Джаггер, Дик Тейлор и другие играли музыку в гостиной, Брайан закидывал гитару за спину и садился на велосипед.
Пропасть между Льюисом Джонсом и его сыном означала, что в последующие несколько лет Брайан накопил исполнительский опыт, далеко превзошедший уровень его будущих коллег по The Rolling Stones — и, возможно, любого начинающего блюзового гитариста в Англии.

Челтнем — унылый, консервативный Челтнем — превратился в рассадник музыкальных экспериментов. В знаменитом доме 38 по Priory Street зарождалась маленькая джазовая община. Благодаря добродушию миссис Н. Э. Филби её дочери Джейн и Энн смогли обустроить в подвале уютный кофейный клуб.

«Всё началось с четырёх учеников гимназии — группы под управлением Джона Пиктона, — рассказывает Джейн. — В основном это были друзья моей сестры. Сначала они делали домашку наверху. Потом стали приходить друзья друзей — клуб никогда не был открыт для широкой публики».

Примерно через год заезжие музыканты — такие как Лонни Донеган и руководитель оркестра и тромбонист Крис Барбер — стали заглядывать в клуб, когда приезжали выступать в Городском зале (Town Hall). К концу 1956 года это маленькое заведение стало вторым домом для Билла Найлза и его Delta Jazzmen — самой востребованной группы города.
Брайан стал завсегдатаем клуба уже в пятнадцать лет.

«Я видел его у Филби в начале 1957 года, — вспоминает Грэм Кин, который встречался с Энн Филби. — Он принес с собой гитару, хотя я мало что помню о его игре. Но я хорошо помню, что он очень переживал, чтобы вовремя вернуться домой: его мама и папа требовали, чтобы он был дома не позже десяти вечера».
К 1957 году Брайан, возможно, полностью утратил интерес к тому, чтобы быть лучшим учеником в классе — учителя отмечали у него «неуклюжую манеру поведения». Однако всю свою недюжинную сосредоточенность он перенёс на музыку.

Дома он часами слушал пластинки на семейном граммофоне, одержимо разбирая риффы, аккорды и звуковые сочетания с таким рвением, что вскоре это выделило его из общего ряда.

В школе небольшая группа мальчиков начала устраивать музыкальные репетиции в обеденный перерыв под присмотром учителя Билла Нива. Нив не терпел глупостей — мог дать Брайану подзатыльник, если тот огрызался, — но в музыкальном плане был открыт и разрешил ребятам создать джазовый ансамбль под управлением кларнетиста Колина Партриджа.
Партридж неплохо ладил с Брайаном, который приходил на репетиции с гитарой. Сразу стало ясно: Брайан уже немало практиковался и слушал «правильную» музыку. При этом Партридж чувствовал: «У него было более широкое видение, чем просто джаз — или, по крайней мере, чем мой джаз». Под «своим джазом» Партридж подразумевал строгий новоорлеанский стиль возрождения в духе Банка Джонсона.

«Это было жёстко, совсем не в стиле Брайана», — вспоминает вокалист группы Дэйв Джонс, который играл вместе со своим почти тёзкой.

«У меня сложилось впечатление, — говорит Партридж, — что он был одиночкой».
Именно таким он и был — по меркам «приличных» школьников. По мере того как Брайан заводил новые знакомства через музыку, его старые друзья отходили на второй план — или, точнее, он сам отталкивал их, стремясь шокировать тех, кого считал занудами или педантами.

На фото: Брайан с миссис Н. Э. Филби, её дочерьми, Джейн и Энн, и неизвестной гостьей их "домашнего" клуба.
Фото: Anthony Pride.

Одним из друзей, превратившихся в врага, стал Колин Деллар, который сидел с ним рядом в потоке "А".

«Мы дружили два года. А потом перестали. В конце концов это стало похоже на противостояние двух банд: „банды Джонса“ и „банды Деллара“. Я даже говорил, что „банда Деллара“ олицетворяла добро, а „банда Джонса“ — зло», — вспоминает Колин.

Их разлад начался, по словам Деллара, когда он пришёл в дом семьи Джонсов. Внутри всё было аккуратно и чопорно, но Брайан нарочно оставлял беспорядок, чтобы его мать потом убирала.
«Он говорил: „Так у неё хотя бы будет чем заняться!“», — рассказывает Деллар.
Некоторые другие друзья Брайана списывали это на типичное школьное желание покрасоваться и шокировать окружающих. Если так, то замысел удался: именно Деллар считал, что в Брайане Джонсе есть что‑то «дьявольское».
Руками они не махали, но языками — ещё как! Однажды Деллар одержал особенно сладкую победу: школьники обменивались работами по истории, чтобы оценить друг друга. Его группа сумела заполучить сочинение Брайана.

«Это была очень хорошая работа — он был крайне умным мальчиком. Но мы добились того, чтобы учитель истории, мистер Кэмпбелл, поставил ему низкую оценку. Было весело», — с удовлетворением вспоминает Деллар.

Контратака Брайана была коварной — и действенной. Однажды на четвёртом году обучения заместитель директора Фредерик Джессоп шёл по школьному коридору, и вдруг услышал, как кто‑то выкрикивает в его адрес грубые ругательства. Он бросился вверх по лестнице, пытаясь найти нарушителя, но тот уже исчез.
Мистер Джессоп был уверен, что узнал голос Деллара, и вызвал ученика на разговор.

«Он был очень зол на меня, но это не я кричал — это был Брайан Джонс», — вспоминает Деллар.

Заместитель директора не поверил Деллару.
Год спустя Деллар с удивлением обнаружил, что, перейдя в шестой класс, не получил звания старосты. Ещё позже он узнал: директор, доктор Белл, «был наслышан от заместителя директора обо мне — о том, что я якобы всё это говорил. А это Брайан Джонс отомстил мне».
В конце концов в школе поняли, что Брайан просто имитировал голос Деллара — и тогда Деллар всё‑таки стал старостой, но на год позже своих друзей.
«И это сделал со мной Брайан», — заключает Деллар.

Деллар выделялся особой неприязнью к Брайану Джонсу, но многие другие ребята тоже замечали его ПОЛНОЕ ОТСУТСТВИЕ УВАЖЕНИЯ К ВЛАСТИ — если не сказать ненависть.
«Он высмеивал систему, — говорит одноклассник Иэн Стэндинг. — Всегда ощущалась эта аура лёгкой агрессии или упорства. Возможно, это была лишь поза, но она бросалась в глаза. Он явно не выносил авторитетов — без сомнений».
Некоторые ученики тоже порой спорили с учителями, но, как замечает одноклассник Робин Пайк,
«были шалости, но не откровенная грубость в адрес педагога. Ведь это были пятидесятые — ещё действовало телесное наказание, так что страх перед ним всё‑таки присутствовал».

Брайан Джонс открыто провоцировал наказание — особенно ярко это проявилось в феврале 1957 года, когда Билл Хейли — пухлый рок‑н‑ролльщик с кокетливой завитушкой — был (за неимением лучшей альтернативы) принят за икону молодёжного бунта и объявил дополнительные выступления своего британского тура, включая концерт в Челтнеме.
22 февраля подростки выстроились в очередь за билетами, вызвав переполох в городе: городские власти опасались хулиганских выходок молодёжи, в особенности тедди‑боев, которые уже успели попасть в скандальные заголовки местной газеты и были запрещены к появлению в Городском зале. Полиция внимательно наблюдала за толпой, а газета Gloucestershire Echo напечатала фото фанатов рок‑н‑ролла, выстроившихся у кинотеатра «Гамонт».
Вскоре вся школа обсуждала парня, который стоял в очереди где‑то в середине.

«На нём была школьная форма, и это был Брайан Джонс, — вспоминает Робин Пайк. — Масштаб события трудно передать. Мне строго-настрого запретили туда идти — и, конечно, это происходило в учебное время. Это было по‑настоящему возмутительно. Настоящий переломный момент».
Брайан купил билет и отправился на концерт в одиночку. Однако шоу оказалось полным разочарованием: никаких беспорядков, лишь странные, шаблонные объявления Хейли со сцены — при том что в состав его группы, представьте себе, входил ещё и аккордеонист.

Ему едва исполнилось пятнадцать, но Брайан уже становился полностью самостоятельным. Он сохранял дружелюбие: той рождественской порой он сошёл с велосипеда, чтобы поговорить с Робином Пайком, когда они вместе разносили почту. Но для Пайка сам этот факт показался необычным: «Он был особенно дружелюбен — и это само по себе бросалось в глаза».
Там, где находились общие интересы, Брайан прилагал усилия — например, продолжал навещать Фила Краутера, чтобы вместе работать над песнями. Но во всём остальном его взгляд на жизнь заметно расходился с общепринятым.

Был ещё один примечательный аспект в жизни Брайана, который бросался в глаза некоторым людям, — таким, например, как местным девушкам Кэрол Вудкрофт и Джун Биггар. Они ездили по похожему маршруту в школу для девочек, Pate’s Grammar, к западу от города. Обе заметили, что Брайан останавливался на Альберт‑роуд и встречался с ученицей из Пейтс — девушкой со светлыми волосами, собранными в длинный хвост.
"Хоуп (это её не настоящее имя) и Брайан были неразлучны", — говорит Джун, — "что было необычно. Можно было встретиться с парнем из грамматической школы в кинотеатре "Гомонт", где было темно. Потому что люди разное болтают, а вы бы не хотели, чтобы ваши родители узнали".
Брайан — нескладный «гадкий утёнок» — превратился в мускулистого юношу с чистой кожей. В нём было что‑то неуловимо очаровательное: он не был особенно высоким, но обладал своеобразным, озорным шармом, благодаря которому его знали почти все девушки из Пейтс.
Роман с Хоуп длился несколько недель или месяцев, вспоминает Кэрол. Ей нравилась Хоуп — умная, симпатичная девушка, которая каждое утро звонила в школьный колокольчик.
«Потом Брайан, кажется, переключился на другую девушку», — добавляет она.

На фото: семнадцатилетний Брайан на танцах в подвале "У Филби" — это место с 1957 года стало для него настоящим музыкальным убежищем.
Фото: John Keen.

На фоне негатива и гнетущего ощущения постоянного надзора в жизни Брайана оставалась одна по‑настоящему значимая отдушина — и она продолжала расширяться. Тем летом он начал регулярно играть на гитаре в составе Delta Jazzmen Билла Найлза, выступая на серии концертов в их неформальной "штаб‑квартире" — подсобном помещении величественных викторианских купален в Олстоне.

«Он был хорошим гитаристом — вероятно, лучше многих на лондонской сцене, — вспоминает вокалист группы Дэйв Джонс. — Он не был постоянным участником, но играл много раз — может, десяток».

Затем они вдвоём решили создать первую группу Брайана — "The Barn Owls", пригласив барабанщика (и заядлого орнитолога‑любителя) Стива Кигана.
Традиционный джазовый репертуар его уже не держал — Брайан погрузился в музыку Джеймса и Лонни Джонсона, изучая их гитарную технику, а следом открыл для себя Джона Ли Хукера. Тот играл так, что дух захватывало: самый неприглаженный, самый первобытный электро‑блюз из всех.
Репертуар маленькой группы был эклектичным: "Ain’t Misbehavin’", "CC Rider", "Careless Love" и пара композиций Лонни Донегана. Они исполняли их в местных пабах — таких как "Montpelier Arms", "Duke of Sussex" и "Reservoir Inn".
Дэйв и Брайан стали близкими друзьями и встречались дома друг у друга или репетировали в гараже неподалёку от Хазерли‑роуд. Дэйв симпатизировал Брайану:

«С ним было легко работать в музыкальном плане: он всегда приходил на концерты и репетиции — и это главное. Он был трудягой».

Дэйв знал, что Брайан пробует силы с другими музыкантами вне их трио — постоянно экспериментировал и учился. Весной 1958 года Брайан объединился с двумя друзьями‑джазменами, Маком Уайтом и Мартином Фраем, чтобы открыть небольшой клуб в Wheatsheaf Inn на Олд‑Бат‑роуд. Группа Мака играла там по средам, а Брайан проверял билеты на входе.
Брайан продолжал искать новые песни — так, как это делали подростки в эпоху до интернета: запрашивал рекомендации у знакомых, прослушивал записи в звуковых кабинах магазина электротехники Curry’s, часами листал журнал "Jazz News".
Однажды он предложил школьному товарищу Тиму (это не настоящее имя) вместе основать клуб любителей грампластинок. Идея была в том, что Брайан предоставит проигрыватель, а Тим — сами пластинки.
Вероятно, где-то в начале 1958 года они воплотили план в жизнь: вместе сели на автобус до Глостера, осмотрели стеллажи с пластинками в крупном универмаге "Bon Marche" и вернулись в дом Брайана с копией песни "16 Tons" в исполнении Теннесси Эрни Форда.
Родителей и сестры Брайана в тот момент дома не было. Ребята устроились в аккуратно убранной гостиной, поставили 78‑оборотную пластинку на небольшой проигрыватель и слушали её снова и снова.
«Жёстко, зато по‑честному», — кивали они друг другу. «Парень‑то знает, о чём речь».
Это вполне соответствовало разносторонним музыкальным вкусам Брайана. Он впитывал любую новую музыку: с одинаковым увлечением наслаждался глубокими, скорбными интонациями Эрни Форда и Джонни Кэша — и вместе с тем обожал дерзкую энергию Литла Ричарда.

Теперь, в шестнадцать лет, Брайан привлекал к себе всё больше внимания в городе. Возможно, причиной был его недавний переворот — превращение из «гадкого утёнка», — которое подпитывало замеченный многими его нарциссизм. При этом, с коротко подстриженными светлыми волосами, высокими скулами и тонкими чертами лица, он, похоже, прекрасно осознавал свою внешнюю привлекательность. Он притягивал взгляды многих девушек из Пейтс.
«Он был очень симпатичен, — вспоминает Джун Биггар, — с прекрасной кожей цвета слоновой кости и голубыми глазами».
Возможно, дополнительный шарм, как замечает другая ученица Пейтс — Пенни Фармер, придавало то, что он уже слыл «сорвиголовой».
Он был из тех, кто мог пройти по улице в дурном настроении и пройти мимо вас, даже не поздоровавшись.
«Он не любил делиться мыслями», — говорят его одноклассники, которых в основном всё ещё интересовали спорт, учёба и «нормальные» увлечения.

В начале 1958 года сексуальные эксперименты Брайана впервые привели к долгосрочным последствиям: стало известно, что шестнадцатилетняя Хоуп исчезла из Пейтс и родила первого ребёнка Брайана.
Историю постарались замять — в курсе были только ближайшие одноклассницы Хоуп. Ребёнка отдали на усыновление (это была обычная практика в школе для девочек, где подобные случаи становились всё более частыми: одноклассницы Хоуп вспоминали, что в том же году произошло по меньшей мере ещё два тайных рождения).
Похоже, Хоуп впоследствии построила полноценную жизнь — позже она переехала за границу. Вряд ли ребёнок когда‑либо смог узнать, кто его отец: новости о беременности и родах быстро превратились в предмет слухов и домыслов.
Некоторые из тех, кто знал тайну, с того момента невзлюбили Брайана — например, Кэрол Вудкрофт, которая потом поступила в художественный колледж и в 1959 году пару раз ездила с Брайаном на автобусах в клубы Вест‑Энда.

«Он был негодяем. Но не в гламурном смысле, не из тех кокетливых улыбчивых парней, а безжалостным эгоистом. Он казался очень холодным, как будто был очень сосредоточен на том, чего хотел».

Джон Кин, впоследствии ставший психологом, симпатизировал Брайану и уважал его, но соглашался насчёт этой холодности:

«Психологическая типология здесь затруднительна, однако в личности Брайана присутствовала особенность — дефицит совести. Он не проявлял признаков страдания и не реагировал так, как если бы осознавал последствия произошедшего».

На фото: Брайан у входа в бар "Bar‑B‑Q", 1960 год.

Группа, как выяснилось, оказалась ничем не примечательной, но многие в Filby’s и All Saints видели эту пару вместе — и вскоре слухи дошли до мамы Пенни. Так уж было заведено в Челтнеме.

«Она пришла в ярость. Должно быть, она услышала, что говорил о [Брайане] мой брат Дэвид, и велела мне: „Держись от него подальше!“ Но он действительно был из тех парней, к которым лучше не приближаться надолго — обожжёшься».

В тесной, замкнутой среде Челтнема многие девушки знали Брайана. Он был завсегдатаем танцевальных уроков для старшеклассников над кинотеатром Gaumont. Именно там Брайан видел Билла Хейли (директриса школы Pate’s мисс Лэмбрик ненадолго запретила совместные танцы для учащихся обеих гимназий — пытаясь снизить позорно высокий уровень беременностей в своей школе, — но через несколько месяцев смягчилась).
Робин Пайк рассказывает, что Брайан то и дело исчезал куда‑то с очередной девушкой, а ещё успевал поволочиться за французскими студентками, которые приехали по программе обмена где‑то в 1959‑м. Но школьные друзья Брайана чаще вспоминали совсем другое — романтические вечера: вот он вальсирует с девушкой, встреченной на танцах, вот спешит на пятничную встречу старшеклассников, где встречались ребята из его школы и ученицы из Пейтс.
Валери Корбетт жила неподалёку, в Хазерли, и училась в Пейтс. Они с Брайаном стали привычной парой в местной тусовке: Их часто видели болтающими в кафе Филби или на выезде из её школы, где Брайан обычно ждал её, прислонившись к своему велосипеду.

«Я особенно запомнил их по урокам танцев, — вспоминает одноклассник Брайана Роджер Лимб. — Там были вальсы, квикстепы, ча‑ча‑ча, и я помню, как Валери и Брайан приходили вместе. Валери смотрела только на Брайана. На остальных она даже не обращала внимания».

Анна Ливия училась в одном классе с Валери в гимназии Pate’s и, как большинство одноклассниц, считала Валери «очень милой и доброй, а когда она была счастлива, у неё появлялась по-настоящему очаровательная улыбка».
Валери была младше Брайана на четыре месяца. Это была тихая девушка с красивым лицом, высокими скулами, каштановыми волосами средней длины и развитой грудью; они с Брайаном — в его узком костюме и с короткой светлой стрижкой в стиле Джерри Маллигана, составляли привлекательную пару.
Весной 1959 года, в последний школьный год Брайана, они постоянно появлялись в Filby’s и других модных заведениях — например, в винном баре "Waikiki" и ресторане "Patio".
Колин Партридж, ровесник Брайана по школе, был одним из многих, кто считал, что пара выглядит «безмятежно счастливой. Хотя, уверен, что у них время от времени случались разногласия, но в целом казались радостными».

На фото: Брайан с Валери Корбетт, его девушкой с 1959 по 1960 год.

Однако в школе жизнь была далека от радостной. В последний школьный год Брайана произошло немало мелких инцидентов — то в химической лаборатории воспламенился бензол, то по территории школы летали академические шапочки, — из‑за чего его неоднократно вызывали на ковёр и допрашивали.
Его прогулы участились, и весной 1959 года из‑за «ненадёжного развития и поведения» классный руководитель написал письмо отцу Брайана.
Другие учителя пытались найти к нему персональный подход: заведующий кафедрой биологии Рон Беннетт возлагал на Брайана большие надежды, как и его прямой заместитель Фред Демпси, который отвёл юношу в сторону для серьёзного разговора по‑мужски.

«Тебе все давалось легко, Брайан, — упрекнул он его. — Ты ещё не видел мир, ты не знаешь, как трудно зарабатывать на жизнь!»
«Я очень ценю, что вы говорите мне это, — с притворной покорностью ответил семнадцатилетний юноша. — Теперь‑то я точно возьмусь за ум».

Вместо этого его поведение ухудшилось, перейдя в открытое противостояние.

В почти хрестоматийном списке причин подросткового бунтарства Брайана Джонса особую роль сыграла предвзятость гимназии в пользу конформистских «регбистов».
Ярчайшим символом этого фаворитизма был Дэвид Протеру, староста и капитан регбийной команды XV. Классический «качок», он пользовался уважением учителей и получил рекомендацию для поступления в Кембридж — несмотря на то, что даже не попал в поток "А" (в отличие от Брайана).
Протеру был популярен среди регбийной тусовки, другие считали его «немного задирой», а Брайан его ненавидел. По словам нескольких одноклассников, особая неприязнь Брайана к этому олицетворению системы объяснялась ещё и тем, что девушка Протеру, Глитч, оставалась равнодушна к ухаживаниям Брайана.
Конфликт — позже названный учителями «Делом Протеру» — достиг апогея в последний семестр Брайана.

«Это напоминало постановку — разыграли всё в обеденный перерыв», — вспоминает Роджер Джессоп. — «Брайан с другом организовали разборку с капитаном регбийной команды. А дальше — взрыв: драка, полный хаос, настоящая бойня, где Брайан выступал зачинщиком».

Учителя прервали драку, и Брайана снова вызвали «на ковёр». Однако доказательств было слишком мало: наказать его означало рискнуть будущим Протеру. Несмотря на разговоры об исключении, Брайан пережил свой первый открытый акт неповиновения.
Протеру, как и ожидалось, поступил в Кембридж, а Брайан Джонс, ведя свою личную войну с бюрократами и власть имущими, лишь укрепил свои позиции, ещё глубже зарывшись в свой «окоп непокорности».

♪ Конец Главы 1 ♪

На фото: Брайан с Валери Корбетт, вероятно, летом 1959 года, на реке Эйвон недалеко от Тьюксбери.

Продолжение следует...

Доброй ночи. Всем добра...