В авторской колонке для The Telegraph Шон Томас спорит с устоявшимся образом самой известной сольной песни Джона Леннона
Было время, когда я в принципе не любил Битлз. Стоило разговору зайти о группе, как в голове сами собой всплывали слова вроде «переоценённые», «вторичные» или «что вообще такое Octopus’s Garden?». Особой мысли за этим не стояло — разве что желание поспорить.
Но потом мне всё чаще стали попадаться исключения из правил. Искрящаяся гитара в «Paperback Writer». Глубоко меланхоличные аккорды «Help!». А ещё «Hey Jude», «She Loves You», «Yellow Submarine», «Ticket to Ride», «Let It Be» и так далее. В какой-то момент исключений стало так много, что от собственных принципов мне пришлось отказаться. Битлз действительно были великими — и как группа, и позже как самостоятельные музыканты.
Но среди всех этих замечательных песен для меня особняком стоит «Imagine» Джона Леннона. Почему? Для начала — это, возможно, самая известная песня, которую кто-либо из бывших битлов выпустил сольно. Но по-настоящему тревожной её делает другое: это и великолепие, и проклятие современного мира — проклятие, от которого нам пора освободиться.
Её музыкальные достоинства почти не требуют объяснений. Мелодия — завораживающая и простая, но при этом насыщенная и не устаревающая. Посыл кажется универсальным, почти возвышенным. Даже клип, который изначально сопровождал песню, невозможно забыть: Джон за роскошным белым роялем, рядом Йоко — в образе безмолвной фарфоровой фигуры, одновременно манекена и музы.
И всё же, если всерьёз разобрать текст, обнаружится нелепая бессмыслица. Уже первые строки предлагают представить мир без рая, без ада и только с небом над нами. Спето, конечно, нежно. Но стоит остановиться и спросить: что именно нам предлагают? Отмену метафизики. Отказ от всех верований, на которых веками держались люди. И всё это звучит как колыбельная. А мы подпеваем, пока моем посуду.
Дальше — предложение представить всех людей, живущих сегодняшним днём. Как жизненная философия это почти неотличимо от мировоззрения лабрадора или компании на мальчишнике. Это кредо человека, который может позволить себе жить сегодняшним днём, потому что завтра ему всё равно придут авторские отчисления.
Дальше ещё лучше. Леннон предлагает представить мир без стран, без поводов убивать и умирать, а заодно и без религии. В самой резкой части текста Томас предлагает убрать мечтательное фортепиано и спросить, какие реальные политические проекты XX века пытались сделать нечто похожее. Его ответ — коммунизм, культурная революция в Китае и камбоджийский «нулевой год». В провокационной формуле Томаса разница между «Imagine» и красными кхмерами — главным образом в последовательности аккордов и примерно двух миллионах погибших.
И наконец — вершина, строка, которую, по мнению Томаса, следовало бы разбирать в школах как образец поэтической наглости: предложение представить мир без собственности. Эти слова пел мультимиллионер в Титтенхерст-парке, особняке георгианской эпохи в Беркшире, — человек, у которого в разные годы был целый автопарк, включая психоделический Rolls-Royce.
«Представьте, что нет собственности» — это слова человека, у которого есть всё. Он предлагает людям, у которых почти ничего нет, вообразить, что у них нет вообще ничего, и почувствовать от этого воодушевление. «Интересно, сможете ли вы?» — добавляет он. И да, ему действительно интересно — с банкетки перед роялем, в большой белоснежной комнате.
Гениальность этого трюка — а это, по мнению автора, именно трюк — в том, что мелодия настолько возвышенная, что успевает усыпить критическое мышление раньше, успеваешь проанализирвать слова. Невозможно слушать «Imagine» критически — примерно так же, как невозможно объективно оценивать вино во время секса. «Imagine» — идеальный механизм, позволяющий людям с устроенной жизнью почувствовать, будто они прикоснулись к чему-то важному, ни о чём по-настоящему не задумавшись.
Вот от этого проклятия, считает Шон Томас, нам и нужно освободиться. Не от самой песни. Песня великолепна. Проклятие — в идее, которая теперь глубоко засела в культуре: будто туманное и красивое желание мира, где нет ничего морально обязывающего — ни веры, ни флага, ни собственного дома, — является высшей формой нравственной серьёзности. На деле, считает автор, всё ровно наоборот.
Ирония в том, что за несколько лет до этого Леннон ещё в составе Битлз выпустил идеальный «антидот». «Revolution 1» звучала как критика увлечений радикальных левых в 1968 году. В ней Леннон прямо отказывался от романтизации Мао и революционного радикализма. Проблема лишь в том, что мелодически «Revolution 1» и вполовину не так сильна, как «Imagine».
