Джонатан Декел для The Globe And Mail
Когда Труди Медкалф впервые встретила Джона Леннона, он стоял перед ней на коленях.
Это было в феврале 1964 года, на следующий день после первого выступления Битлз в «Шоу Эда Салливана». Медкалф было 14 лет, она жила в Скарборо и уже возглавляла крупнейший фан-клуб Битлз в Северной Америке. Каким-то образом она оказалась в номере отеля Plaza в Нью-Йорке.
В комнате было полно помощников, пиарщиков, постоянно звонили телефоны, а двуспальная кровать была целиком завалена письмами поклонников. Битлз входили и выходили между интервью и фотосессиями. Снаружи, на улицах внизу, собрались тысячи фанатов.
Леннон вошёл в комнату, посмотрел на Медкалф и сказал: «О, так это вы фан-клуб!»
А потом опустился на четвереньки и поклонился ей.
Медкалф вспоминает, что у неё было, возможно, секунд десять, чтобы сказать что-то достаточно умное, чтобы Леннон запомнил её навсегда. «Я не могла придумать ни слова», — рассказала Медкалф, которой сейчас за 70 и в речи которой всё ещё слышен лёгкий британский акцент, во время нашей встречи в Художественной галерее Онтарио. «Я просто стояла и улыбалась».
Сегодня фанатство часто воспринимается как часть экономики внимания. Поклонники публично обсуждают, документируют, продвигают и интерпретируют то, что им дорого, поддерживая постоянный цикл интереса. Границы между увлечением, идентичностью и участием становятся всё менее различимыми.
Битломания возникла до появления всей этой инфраструктуры. Но в разговоре с Медкалф слышно, как складывалась ранняя версия того же явления. Разница была в том, что никто — ни фанаты, ни радиостанции, ни даже сами Битлз — ещё, кажется, до конца не понимали, что происходит.
Выставка «Beatlemania! in Toronto» в Художественной галерее Онтарио дополняет экспозицию о Поле Маккартни, которая закрывается 7 июня. Она прослеживает тот период, когда Битлз ещё не превратились в культурную мифологию. Канада заняла в этой истории странно раннее место — и я поговорил с Медкалф, чтобы понять почему.
В начале 1963 года руководитель Capitol Records Пол Уайт выпустил «Love Me Do» в Канаде — почти за год до того, как Битлз по-настоящему прорвались в США. К моменту их первого визита в Штаты и выступления у Эда Салливана в Торонто уже существовало организованное фанатское движение Битлз.
Медкалф помогла его создать.
Летом, когда ей исполнилось 14, она поехала в Англию к родственникам. Один кузен настоял, чтобы она посмотрела Битлз по телевизору. Другой отвёл её на их концерт в приморском курортном городке, где билеты были недорогими, а зал не был распродан. «Я просто подумала, что они потрясающие, — сказала она. — Я никогда не испытывала ничего подобного».
Вернувшись в Скарборо, она наткнулась на журнальную статью о том, как открыть фан-клуб. Она написала в официальный фан-клуб Битлз в Англии и попросила разрешения создать такой клуб в Канаде. Ей разрешили.
Сначала она после школы одна отвечала на письма других поклонников за обеденным столом. Писала от руки длинные ответы подросткам, которые спрашивали, как вступить в клуб или кто поёт какие песни. Потом радиостанция CHUM пригласила её в эфир поговорить о Битлз.
Скорость, с которой всё стало разрастаться, до сих пор её удивляет. Однажды днём диджей предложил ей прямо в эфире назвать домашний телефон и адрес, чтобы слушатели могли напрямую связаться с фан-клубом. «Через несколько недель такое уже никогда бы не произошло, — сказала она. — Но в тот момент они всё ещё были так мало известны».
Довольно скоро вся эта работа перестала помещаться за её обеденным столом. Вскоре и радиостанцию завалило письмами. CHUM в итоге взяла на себя рассылку фан-клуба: печатала бюллетени и членские карточки, а Медкалф оставалась его публичным лицом. На пике в клубе было 90 тыс. участников.
«Это было почти так, будто тебя толкала вперёд какая-то большая сила или волна, — сказала она. — Мне почти ничего не нужно было делать, кроме как отвечать на неё».
В версии битломании, которую рассказывает Медкалф, особенно заметно, как мало в ней было стратегии. Современное фанатство часто предполагает острую саморефлексию. Люди отчасти понимают себя через то, что они публично любят. Онлайн-привязанность теперь одновременно работает как идентичность, сообщество и представление себя.
Битломания — по крайней мере в памяти Медкалф — была гораздо более инстинктивной. Никто не выстраивал себя через Битлз, потому что никто ещё не понимал масштаба культурной машины, которая формировалась вокруг них.
После нескольких попыток Медкалф наконец удалось выйти на американского представителя Битлз. Когда она приехала в Plaza после их выступления у Эда Салливана, сами Битлз, по её воспоминаниям, казались ошеломлёнными. Они подходили к окнам, чтобы посмотреть на толпы внизу. Они переходили из комнаты в комнату между встречами с прессой — и выглядели не столько знаменитостями, сколько людьми, которые пытаются сориентироваться внутри чего-то внезапно выросшего гораздо больше их самих.
«Это правда было чудесное время — и для них, и для нас, — сказала она. — Время чудес».
На короткое время Медкалф заняла в этом чуде необычное место. «Хотя я никогда не была частью их ближнего круга, я точно никогда не была посторонней, — сказала она мне. — Я была участницей игры».
Руководители радиостанций спрашивали её мнения. Взрослые приглашали её на совещания по планированию и промо-мероприятия. Сейчас, оглядываясь назад, важным кажется не только то, что девочки-подростки кричали из-за Битлз, но и то, что девочки-подростки помогали создавать социальную архитектуру, через которую распространялась битломания.
А потом, всего через год после того первого концерта у моря, для Медкалф всё закончилось.
Она пошла дальше — уже без Битлз. Она работала в школах, стала консультантом по переживанию утраты, а позже получила докторскую степень, занимаясь темой старения и образования. Сейчас она не так часто возвращается к истории Битлз, хотя журналисты и исследователи всё ещё обращаются к ней раз в несколько лет.
«Я никогда от этого не отворачивалась, — сказала она. — Это просто закончилось».
Сегодня это утверждение звучит странно радикально. Современное фанатство часто предполагает постоянство, будто сильная привязанность должна стать пожизненной идентичностью, чтобы вообще иметь значение. Но большинство увлечений принадлежат определённой версии человека. Медкалф не столько перестала любить Битлз, сколько стала кем-то другим.
В Художественной галерее Онтарио предметы битломании аккуратно подсвечены под стеклом: фанатские бюллетени, радиочарты, рукописная переписка, фотографии подростков, ожидающих у «Мэйпл Лиф Гарденс» в Торонто.
Сами по себе эти предметы скромные. Сегодня трогает не столько их редкость, сколько их материальность — свидетельство момента, когда фанатство требовало терпения, близости и усилий. Люди писали письма. Ждали пластинок. Собирались в толпы и слушали радио в определённые часы, потому что другого способа почувствовать связь с тем, что они любили, не было.
До того как фанатство стало контентом, оно выглядело примерно так: 14-летняя девочка из Скарборо сидит после школы за обеденным столом и отвечает на письма незнакомцев, потому что любит группу. И ещё потому, что на краткий миг вся остальная культура, казалось, выстроилась вокруг этой любви.
