The Rolling Stones Family: Brian Jones' Lonely Hearts Club

♪ Yesterday’s Papers ♫

Журнал «Rave», декабрь 1965 года.

2

3

4

♪ Yesterday’s Papers ♫

Журнал «POP SHOP» №9, июнь 1965 года.

♪ Yesterday’s Papers ♫

Журнал «BRAVO», февраль 1965 года.

♪ Книжный клуб ♫

Пол Трынка - «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», 2014 год.

Глава 5.
«Сколько ещё лет».

(продолжение)

♪ ♪ ♪

Та сентябрьская сессия записи «Little Red Rooster» втиснулась между очередными датами британского тура, а за ней последовал ещё один европейский вояж. При этом у группы было всего пара дней передышки после Парижа, чтобы подготовиться к незавершённому делу — их второму наступлению на Америку. The Stones по‑прежнему путешествовали небольшой командой, но в эту поездку к ним присоединился новый участник — гастрольный менеджер Майк Дорси.

25 октября группа дебютировала на шоу Эда Салливана. Выступление получилось шумным и энергичным: они исполнили «Around And Around» и «Time Is On My Side», а камера постоянно переключалась на истерически реагирующую публику. Салливан, казалось, наслаждался этим хаосом: крики не стихали, пока он пытался представить следующих участников. Но спустя несколько дней всплыла история о том, что возмущённый ведущий заявил: «Обещаю вам, они больше никогда не появятся в моём шоу». Эта угроза, которую вскоре отозвали, обеспечила группе важнейшую рекламу на Восточном побережье.

Всего через несколько дней на Западном побережье состоялось не менее важное событие — шоу TAMI в концертном зале Santa Monica Civic Auditorium. Это была модная программа, и The Stones оказались в одной афише с «крёстным отцом соула» Джеймсом Брауном, который тогда находился на пике формы. Браун был профессионалом, глубоко укоренённым в госпел‑культуре, где проповедник способен довести свою паству до истерики и экстаза; его мастерство оттачивалось девять лет в жёсткой конкуренции на «chitlin circuit» (традиционных площадках для афроамериканских артистов). На фоне этой легенды The Stones выглядели почти новичками: их профессиональный путь насчитывал всего год. Но они не собирались сдаваться без боя. Их оружием стали фирменные приёмы Эндрю Олдхэма — дерзкая бравада и чистый адреналин. Олдхэм намеренно задерживал их выход, заставляя толпу ждать. Эта задержка одновременно свидетельствовала и об их ужасе перед необходимостью выступать после Брауна, и об их дерзкой уверенности в том, что они могут делать всё, что захотят, а публика будет ждать — и дождётся.

Тони Бэзил, входившая в круг музыкального руководителя шоу Джека Ницше и вскоре ставшая известным хореографом, быстро превращалась в ключевую фигуру тусовки на Сансет‑Стрип. К тому же она была той редкой красавицей, чья притягательность сочеталась с почти детской открытостью: брюнетка с большими, по‑оленьи наивными глазами. Пока The Stones тянули время, ссылаясь на поломку оборудования, она гадала, как они вообще смогут выступить после одного из величайших шоу, которые ей когда‑либо доводилось видеть.
Но затем Stones вышли на сцену и взяли первый аккорд. «И я вам скажу: Мик подпрыгнул в воздух, а Брайан сделал самую шокирующую вещь, какую я когда‑либо видела, — а ведь я из семьи водевильных артистов: Брайан просто повернулся к публике спиной. В этом жесте была вся суть группы: они ломали все границы того, как мы раньше представляли себе исполнение музыки».
Реакция Бэзил на Брайана в значительной степени отражала то, как его восприняли на Западном побережье. «В нём было что‑то совершенно необыкновенное, — вспоминает она, — эти светлые волосы, ярко‑рыжие бакенбарды, эти зелёные глаза, и одевался он так броско. И, вау, он и правда был сногсшибателен».
Притяжение Брайана выходило далеко за пределы подростковой аудитории вроде круга Харви Куберника или тусовки музыкальных инсайдеров — таких как Джек Ницше и Тони Бэзил. К нему тянулись и лос‑анджелесские фотографы, и художники. Гай Уэбстер, который снимал «High Tide and Green Grass», был типичным примером: он говорил, что «лучше всего ладил именно с Брайаном». Отец Гая — Пол Фрэнсис Уэбстер, поэт‑песенник, написавший, в частности, «I Got It Bad And That Ain’t Good».
«Благодаря отцу я полюбил блюз ещё в детстве, — рассказывает Уэбстер. — Мне нравилось, что Stones играли его с таким английским колоритом. А Брайан был главным проводником этой идеи». Группа в целом нравилась людям, но именно Брайан «был тем, первым шёл на контакт, с кем проще всего было найти общий язык».
The Rolling Stones с головой окунулись в бурлящую жизнь Лос‑Анджелеса. Они обживали RCA — студию, которую Джек Ницше ставил куда выше любых лондонских площадок. Их можно было встретить в клубах на Сансет‑Стрип — например, в Action, — или в самых модных бутиках города, где витал дух новой эстетики.
Но Брайан выделялся даже на этом фоне: он не всегда держался в общей группе. То отправлялся гулять по городу в одиночку, то составлял компанию местным знаменитостям — Тони Бэзил, Джеку Ницше, а иногда и режиссёру-экспериментатору Уоллесу Берману, одному из самых ярких и стильных художников Лос‑Анджелеса.
Берман — одна из тех знаковых фигур XX века, кто попал на обложку альбома Beatles «Sgt. Pepper», — воплощал особый элемент калифорнийского стиля. Он был передовым мастером коллажа, к которому уже присматривался самый влиятельный в Лондоне галерист Роберт Фрейзер: тот специально прилетел к нему в начале 1964 года.
В 1950‑х Берман тусовался с битниками, оформлял обложки для Чарли Паркера и дружил с актёрами Деннисом Хоппером и Дином Стоквеллом. Энди Уорхол, бывая в Лос‑Анджелесе, заходил к нему, а ещё снял Бермана вместе с Хоппером и Тейлором Мидом в фильме «Tarzan and Jane Regained». При этом Берман был лишён пафоса, безошибочно разбирался в искусстве и жил в крошечном домике в живописном месте — в каньоне Топанга.
После того как Тони Бэзил познакомила Бермана с Брайаном, его дом — напоминавший однокомнатный сарайчик — стал постоянным убежищем для одинокого «стоуна». Брайан и его новый друг сидели, разговаривали, потягивали вино, слушали обширную коллекцию джазовых пластинок Бермана или новейшую интерпретацию Баха в исполнении Гленна Гульда — и так до глубокой ночи, а порой и до самого утра.
Часто, когда сын Бермана Тош вставал, чтобы пойти в школу, или его жена Ширли собиралась на работу, Брайан всё ещё сидел и болтал. «Он приходил в мир моего отца, чтобы сбежать от мира Stones», — говорит Тош, который, будучи впечатлительным десятилетним мальчиком, запомнил Брайана как очень яркую, мощную фигуру.
Когда Тош встретил Мика, тот взъерошил ему волосы; Брайан же, напротив, относился к нему скорее как к равному, задавал ему вопросы. То же самое было и со старшим Берманом: они без конца обменивались информацией — Брайан расспрашивал его о коллажах, о людях из арт‑среды, о том, на кого стоит обратить внимание, либо делился своим мнением о записях Чарли Паркера.

Ночные блуждания Брайана уводили его далеко за пределы круга остальных «Стоунз»: он становился всё более неуловимым и лишь изредка допускал их в свой мир. Когда они всё‑таки в него попадали, их ждало нечто куда более дезориентирующее и декадентское, чем то, к чему они привыкли.
Эндрю Олдхэм вспоминал одну долгую, чувственную ночь во время того тура — это было в Нью‑Йорке. Брайан посвятил Олдхэма в свой мир через многосторонние чувственные практики, которые перекликаются с сексуальными играми, устроенными сценаристом Дональдом Кэмеллом в фильме «Performance» — дебюте Мика Джаггера в кино. Это были сутки, которые, по воспоминаниям Олдхэма, тянулись будто вечно: в них участвовали три женщины и запас амилнитрита.
Во время той же нью‑йоркской поездки Брайан сумел поразить даже видавшего виды писателя Эла Ароновица, похваставшись своими успехами у девушек и показав уважаемому литератору собачий поводок, который, по его словам, использовал в своих эротических экспериментах. Это не было пустым бахвальством: Брайан демонстрировал поводок или цепь, которую применял в сексуальных играх, и другим людям — в том числе своему старому знакомому из Челтнема Барри Майлзу. Тот, разумеется, помнит, что Брайан был знаком с творчеством маркиза де Сада: «В нём совершенно точно присутствовала садистская грань».
При этом другая сторона натуры Брайана была пронизана откровенным нарциссизмом. Подобная черта едва ли уникальна для рок‑звёзд, но у Брайана она проявлялась в крайней степени.
В этом была горькая ирония: попытка Брайана найти общий язык с собственным менеджером развернулась в безумном вихре секса и наркотиков — именно такое поведение в итоге отдалило их обоих от группы, усугубив склонность к маниакальной депрессии. А сибаритские наклонности плохо сочетаются с физической хрупкостью. Маниакальный подъём, который Брайан переживал в Нью‑Йорке и Лос‑Анджелесе, обернулся резким падением. 11 ноября, прибыв в Чикаго, он буквально рухнул от полного истощения и он пропустил четыре концерта. Стю, в частности, винил в этом упадке употребление Брайаном наркотиков и его потакание собственным слабостям, и его презрение к нему только росло.
Это был уже второй раз, когда группа отыграла несколько концертов без Брайана, но на сей раз ставки были неизмеримо выше. Если раньше его отсутствие было досадной неприятностью, то теперь успех The Rolling Stones в Америке висел на волоске. Обида внутри коллектива не просто копилась — она разрасталась, отравляя атмосферу. К концу тура Брайан говорил дружелюбно настроенным журналистам: «Я вовсе не на последнем издыхании и не собираюсь уходить из группы».

В конце ноября «Little Red Rooster» — сингл, в котором воплотилось так много от видения Брайана, — неожиданно занял первое место в британском хит‑параде. Несколько недель спустя, во время записи в студии RCA в Лос‑Анджелесе, Брайан буквально подстегнул Мика и Кита к созданию первого настоящего сингла Stones. Как отмечал Джеред Манковиц, в студии Брайан по‑прежнему обладал влиянием.
Именно релиз «The Last Time» 26 февраля 1965 года официально закрепил переход власти в группе к Мику Джаггеру и Киту Ричардсу — группе, которую изначально создал Брайан. Это был блестящий сингл: в нём великолепно дерзкие тексты легли на элегантно простую последовательность аккордов и настойчивый, незабываемый гитарный рифф. Сингл представил Мика и Кита как нахальных юных гениев. Такими они и были — хотя и не настолько безупречными, как могло показаться из этой записи. Сама песня во многом восходит к треку группы Staple Singers, который Кит услышал ещё в Чикаго; при этом версия Staple Singers базировалась на старой госпел‑композиции, которую они основательно переработали, добавив новый гармонизированный припев: «This may be the last time, I don’t know». Мик и Кит целиком позаимствовали эту строчку.
Куплет строился на простой последовательности аккордов E–D–A — примерно как в «Rain» у The Beatles или в сотнях других песен. Смысл куплету придавал закручивающийся, настойчивый гитарный мотив — и эта находка принадлежала Брайану. Несмотря на все свои раздражающие привычки, он по‑прежнему обладал даром музыкального чутья: именно он сделал песню Мика и Кита лучше, невольно усугубив собственную драму.

Способность Брайана проникать в суть песни и придавать ей осмысленность отмечали многие наблюдатели — люди, тесно работавшие со Stones, такие как Джек Ницше, а также студийные инженеры Эдди Крамер и Джордж Чкиянц (Мик и Кит редко, если вообще когда‑либо, высказывали подобные комплименты).
Тем загадочнее выглядит тот факт, что Брайан не написал ни одной песни вместе со Stones. Джеред Манковиц озвучивает мнение многих инсайдеров, когда говорит: «Он просто не умел сочинять материал для группы». Эндрю Олдхэм предлагает простую причину: «Нельзя писать популярную музыку, презирая её, — а именно так поступал Брайан». Однако это утверждение кажется нелепым, если учесть, что Брайан, вероятно, был самым эклектичным из всех Stones.
«Он любил и поп‑музыку, и R&B, — говорит Пит Таунсенд из The Who, друживший с Брайаном с 1964 года. — Именно это мне в нём и нравилось: я терпеть не мог снобизма».
На деле Брайану не хватало того, что было у других начинающих авторов песен, например у Джорджа Харрисона, — поддерживающей среды. Эрик Бёрдон, который сам начал писать собственные песни только в 1967 году, подчёркивает, насколько это важно: «Мне отчаянно не хватало хоть капли энтузиазма от своей команды. И эту необходимую поддержку я неожиданно нашёл у Джорджа Харрисона. Я сыграл ему черновую версию „Sky Pilot“, мы поговорили, и этого лёгкого одобрения мне хватило, чтобы стать смелее в экспериментах. Мне нужен был этот толчок, чтобы поверить в себя».
Джеймс Фелдж вспоминает, что первые попытки Брайана сочинить песни встречали репликами вроде: «Да это же звучит как уэльский церковный гимн!» В раннем материале Stones Брайан внёс бесчисленное количество ключевых риффов и бэк‑вокалов; эволюцию его отношений с Олдхэмом можно проследить по тому, как эти бэк‑вокалы сначала приглушали в миксе (после «I Wanna Be Your Man»), а затем и вовсе убрали.

Ещё зимой 1963–1964 годов, когда Мик и Кит работали над своими первыми, пока ещё неуверенными композициями, Брайан представил собственный материал — загадочные песни, в том числе «Sure I Do» и «I Want You To Know»; по слухам, они существовали в виде ацетатных пластинок. Брайан внёс вклад в первые песни авторства Джаггера и Ричардса — в частности, похоже, что именно он придумал запоминающийся клавишный рифф, который в записанной версии исполнил Джек Ницше, для одной из первых великих оригинальных песен Stones — «Play With Fire». После этого его попросту исключили из творческого процесса.
Почему? У Тони Колдера, PR‑партнёра Эндрю Олдхэма, есть самое простое объяснение: «Послушайте: Эндрю хочет, чтобы все верили, будто именно он первым разглядел потенциал Мика Джаггера. Но, по‑моему, всё проще: Эндрю просто симпатизировал Мику больше, чем кому‑либо ещё. Брайан понял, что Олдхэм всегда отдавал предпочтение Мику, — и был абсолютно прав».

В самые первые дни партнёрства Джаггера и Ричардса в группе ходили разные коллективные композиции, а также песни, которые Брайан написал практически в одиночку. «У него точно были ацетаты с его вещами, — говорит Колдер. — Я поставил одну Эндрю и сказал: „Да это неплохая песня!“ В ответ Эндрю выдал: „Отвали!“ Ну и, конечно, Мику не хотелось её петь. Они были жестоки. Жёсткие ребята».
Контраст с The Beatles был разительным. Джон и Пол могли порой относиться к Джорджу свысока, но они прислушивались к Брайану Эпштейну, который старался вести дела The Beatles как партнёрства равных. «Брайан подходил к этому очень тщательно, — вспоминает Барри Майлз, друг Пола Маккартни, — отчасти из коммерческих соображений: он понимал, что у каждого участника есть свои поклонники. В Америке, например, какое‑то время самым популярным был Ринго. Каждому нужно было своё место на пластинке или в фильмах. А у Stones такого подхода к управлению никогда не было».
Подход Олдхэма, в отличие от Эпштейна, заключался в том, чтобы отодвигать других участников группы на второй план: коллективный псевдоним «Nanker Phelge» постепенно сходил на нет в пользу авторства «Jagger‑Richards».

У Брайана хватало собственных уязвимых мест: его ненадёжность, странные решения насчёт жилья и, как выразился Фелдж, «эти дурацкие пять фунтов» — служили поводами для того, чтобы отвергать его ранние попытки сочинять песни. Но дело было не только в Брайане: следуя естественной для «волчьей стаи» тенденции притеснять менее доминирующих самцов, лидеры Stones ополчились и на Билла Уаймана. Разница между ними была в реакции. Если Брайан сопротивлялся и болезненно переживал отчуждение, то Билл выбрал путь смирения: он не бросал вызов, не пытался доказать свою значимость, а просто «подставлял живот», демонстрируя покорность.
«Они делали всё возможное, чтобы избавиться от Билла, — говорит Фил Мэй, — но он просто стискивал зубы и терпел. В первые дни они пытались от него избавиться, но он держался тише воды, ниже травы и не поднимал волну. А ведь он был неотъемлемой частью группы!»
По словам Мэя и Дэйва Томсона — студента‑художника, ставшего одним из ближайших друзей Брайана, — в те ранние дни именно Олдхэм сильнее всех стремился исключить Брайана из группы. «Помню поездку обратно из Бирмингема: всю дорогу Эндрю твердил: „Пора от него избавиться“, — вспоминает Томсон. — Мик был с этим согласен, а Кит не склонялся ни к одной, ни к другой стороне. Люди говорят о паранойе Брайана, но позже я убедился, что у него были на то стопроцентно реальные основания».

Дон Моллой, которая виделась с Брайаном всё чаще, вспоминает его в тот период как человека, которого обстоятельства прижимали к стене, но который не желал сдаваться. Особенно ей запомнилась враждебность Кита и его периодические вспышки агрессии, но Брайана выручал его юмор — «озорной, какой‑то дьявольский».
Дон, жившая неподалёку от Честер‑стрит, была совершенно очарована Брайаном, который к тому моменту уже отточил приёмы, чтобы её покорить: он рассказывал ей о Линде, говорил, что любит её как сестру, — и эта его открытость была уловкой. Он умел вести разговор: делился историями из детства, расспрашивал о мельчайших подробностях её жизни, относился к ней так, будто она была его хрупким, бесценным сокровищем, и «он был очень, очень чувственным». У Дон не было уловок, чтобы противостоять его обаянию.
При этом в нём было много трогательно‑смешного: «Были такие забавные мелочи. Например, у него волосы завивались в одном и том же месте, и это его ужасно раздражало. Он всегда был безукоризненно чист, тщательно следил за обувью и совершенно не переносил грязные отели. Потом он мог часами сидеть в ванной и разглядывать себя… Его бесило, что под волосами его бакенбарды были рыжеватыми».

В озорстве Брайана было что‑то детское, эскапистское: в его «чертовщинке» не было настоящей тьмы — скорее, это была игра, способ ускользнуть от тяжести реальности, без злобы. При этом Дон видела его хрупкость — из‑за неё он казался особенно уязвимым перед лицом соперничества и агрессии внутри группы. Его психологической стойкости уже будто не хватало.
«У меня складывалось ощущение, что ему не нравилось быть в поп‑группе, — говорит Дон. — Его ум всё время был в движении, он хотел просто играть музыку… Было грустно, что рядом не было никого, кто мог бы его защитить, стать ему другом. Иногда мне было его жаль. В этом не было ничего весёлого».

♪ ♪ ♪

На фото: 6 января 1965 года, ABC Theatre в Белфасте (Северная Ирландия).

Давление продолжало нарастать вплоть до весны 1965 года, пока группа завершала изматывающий британский тур, затем совершила короткую поездку в Копенгаген — где Брайан спас Мика от удара током, выдернув вилку его микрофона из розетки, — а после отправилась в Париж на три аншлаговых концерта в «Олимпии», стартовавших в пятницу, 16 апреля.
Париж быстро становился одним из любимых мест Брайана. Именно в этом городе к и без того головокружительной алхимии Stones добавился ещё один мрачный, пьянящий элемент.

На концертах в «Олимпии» Stones делили афишу с оригинальным «Зигги Стардастом» — второсортным британским рокёром Винсом Тейлором, который обрёл огромную популярность во Франции и вскоре утратил рассудок из‑за ЛСД, бродил по Чаринг‑Кросс‑роуд, одержимый мыслями о приземлениях НЛО, и в итоге столкнулся с молодым Дэвидом Боуи. Перкуссионистом у Винса был ещё один «дитя бури» — князь Станислав Клоссовски де Рола, сын художника Бальтюса; его внушительный титул обычно сокращали до «Стэш». Как обычно, Брайан был самым коммуникабельным из Stones и ввязался в безумные выходные со Стэшем и пёстрой компанией, куда входили подруга Стэша — модель и актриса Анита Палленберг, галерист Роберт Фрейзер (ещё одна ключевая фигура в окружении Stones), французская певица Франсуаза Арди и худощавая, поразительно элегантная актриса и певица Зузу; все они в итоге отправились в парижский ночной клуб Chez Castel.
Зузу понравился Брайан, но она получала удовольствие от того, что изображала недотрогу. Пока она разглядывала его светлый боб и томное обаяние, он не сводил с неё глаз. «Мне нравится эта рубашка, — заявил он. — Хочешь поменяться с моей?» Он последовал за ней в туалет, повторяя своё предложение. Эта фраза не раз срабатывала для Брайана: с её помощью он покорил не одну девушку, а ещё выманил немало рубашек у парней. Считая себя начинающим денди, он полагал, будто у него есть некое «droit de seigneur» («право сеньора») на стильную одежду: он одалживал приглянувшиеся вещи и никогда не возвращал.
Зузу не впечатлил белый акриловый поло — нынешний модный фаворит Брайана, — но «он не выпускал меня из уборной! Поэтому я сказала: ладно, давай свою». Вскоре они уже смотрели друг другу в глаза и тихо перешёптывались. Брайан раздобыл где‑то сильнодействующую траву, от которой его воображение уносилось в самые причудливые и мрачные места. «Я слышал, у вас тут в Париже есть ресторан для каннибалов», — спросил он как‑то озадаченную Зузу.

Это был головокружительный, сумбурный поток впечатлений. Атмосфера стала ещё более насыщенной, когда группа переместилась на званый ужин в квартиру писателя и художника Дональда Кэмелла — фигуры, которая впоследствии заняла важное место в мифологии Stones, отчасти потому, что он написал сценарий к фильму «Performance».
Будучи отпрыском шотландской семьи судовладельцев, в детстве он общался с оккультистом Алистером Кроули, в подростковом возрасте создавал прекрасные иллюстрации для детских книг, в шестнадцать лет получил стипендию в Королевской академии, а теперь, в возрасте тридцати одного года, стремился стать кинорежиссёром, слыл искусным манипулятором, а, по мнению некоторых, его таланты простирались ещё дальше — будто он не прочь был выступать и в роли сводника, искусно сводя людей в своих замысловатых комбинациях.
Анита Палленберг оказалась в той компании благодаря Стэшу — он сам настоял на её присутствии. Их знакомство состоялось ещё летом: «Она была необыкновенной — с самой первой нашей встречи: я увидел её спящей — и она казалась ослепительной. Это был очень странный способ познакомиться с кем‑либо».
Брайан был слишком поглощён Зузу, чтобы перекинуться с Анитой больше чем парой слов, но у Кэмелла он в итоге сел рядом со Стэшем — человеком, который сумел разглядеть в нём не просто участника шумной группы, а собеседника редкой глубины. Стэш видел в Брайане эту напряжённую, магнетическую энергию: он умел вести разговоры, которые уходили далеко за пределы обыденных тем. Но при этом он был «сильно напуган», говорит Стэш, который впоследствии стал одним из немногих настоящих друзей Брайана.
Атмосфера в экзотической, но мрачной квартире Кэмелла заметно на него подействовала. «Кто эта женщина? — спросил Брайан у Стэша, указывая на подругу Кэмелла, Дебору Диксон. — Она такая бледная». Он повторял это снова и снова, то и дело поглядывая в её сторону, всё больше накручивая себя: в какой‑то момент он уже был убеждён, что перед ним не человек, а нечто потустороннее. «Это был приступ ужаса, — говорит Стэш. — Он был к этому склонен, особенно когда был под воздействием чего‑либо. Так что большую часть вечера он провёл, боясь этой очень, очень красивой женщины».
Зузу тоже запомнила ту странную атмосферу, а ещё то, как Кэмелл пытался вовлечь Брайана в какую‑то двусмысленную игру с Анитой. Брайан смеялся и положил руку Зузу себе на сердце — оно бешено колотилось то ли от накатившего страха, то ли от лихорадочного возбуждения.
Уже близился рассвет, когда Брайан, не отпуская Зузу, повёл её к своему скромному отелю на Рю‑де‑Капусин. У входа, несмотря на ранний час, их поджидала небольшая группа поклонниц с маленькими фотоаппаратами Kodak Instamatic — и им удалось сделать его снимок: светловолосый, темноглазый призрак в парижской полутьме. И, казалось, такие же зловещие призраки грядущих неприятностей уже начинали сгущаться вокруг него.

♪ ♪ ♪

На фото: Зузу (настоящее имя Даниэль Сиарле), июнь 1966 г.

Перед третьим туром группы по Северной Америке не было никакой передышки — он стартовал в Монреале 23 апреля. Уже через пару дней стало ясно: Брайан выжат до предела. Не имея в группе ни союзника, ни просто человека, который смог бы его выслушать, он просто решил исчезнуть. В подавленном состоянии, размышляя, не уйти ли из группы, он нашёл убежище у нью‑йоркского диджея Скотта Росса — одного из самых преданных сторонников Stones на Восточном побережье.

«Он был в крутом пике. Конфликт между ним и триумвиратом — Миком, Китом и Эндрю — разгорался всё сильнее. Много подковерной игры, много язвительной критики. При этом именно Брайан стоял у истоков группы, но когда трое против одного — шансов почти нет».
Брайана часто выставляли чрезмерно чувствительным, почти истеричным. В автобиографии "Life" Кит прямо связывал отчуждение Брайана с его паранойей, утверждая, будто тот выдумал «заговор по его устранению — а на деле ничего такого не было». Но Скотт Росс, очевидец событий, чья память остаётся ясной, не готов принять эту версию. «Кит мне нравится, — говорил он, — но тут я с ним не согласен. Однажды я был в гостиничном номере в Нью‑Йорке: мы с Брайаном — в одном номере, а в соседнем — Мик и Кит. И они вдвоём давили на него, как будто объединились, чтобы его поддеть. Не думаю, что Брайан придумывал проблемы. Он просто был в меньшинстве».

Никто из команды Stones понятия не имел, где сейчас Брайан, пока он, вместе со Скоттом, пытался разобраться со своим затруднительным положением, отсиживаясь в квартире Росса на Западной 85‑й улице, неподалёку от Центрального парка. Они гуляли по парку, где Брайана никто не узнавал, но безопаснее всего Брайан чувствовал себя, просто сидя в квартире.

«Я не могу играть… Просто не могу», — произнёс Брайан, и в его голосе звучала пугающая пустота, будто он отрезал последнюю ниточку надежды. «Не могу участвовать в записях. Всё вышло из‑под контроля. Я больше ничего не контролирую».

««Слушай, уйти из группы — это очень серьёзный шаг. Ты вообще что собираешься дальше делать?»» — спросил его Росс.

Брайан лишь покачал головой: «Не знаю…»

Они обсуждали, стоит ли Брайану создавать собственную группу. «Он говорил о том, что хочет играть более блюзовую музыку, но он ещё не продумал всё до конца, не принял окончательного решения. Он просто хотел вырваться, уйти от конфликта. Я не представлял, как можно это исправить. Ситуация зашла слишком далеко — её уже нельзя было уладить никакими способами. Мне кажется, Эндрю так подточил отношения с Миком и Китом, что доверие было окончательно разрушено. Примириться уже не получилось бы, даже если бы кто‑то всерьёз этого захотел».
В конце концов, не имея никакой альтернативы и даже простой возможности вернуться на родину, в Британию, Брайан встретился лицом к лицу со своими демонами и вновь присоединился к группе — как раз к выступлению на шоу Эда Салливана. Но недовольство, вызванное его исчезновением, только росло — Эндрю Олдхэм назвал это «поведением ради привлечения внимания». Обида никуда не девалась, а так и сидела внутри, копилась, как пар в закрытом котле. В итоге рвануло по‑настоящему — всего через несколько дней, 6 мая, в Клируотере, штат Флорида.
Как обычно, после концерта Билл и Брайан пригласили девушек к себе в номера мотеля. Утром девушка Брайана появилась в слезах и рассказала группе, что он её ударил. Остальные участники Stones попросили роуди Майка Дорси «разобраться с ним». «И я разобрался», — говорит Дорси.
Вот что вспоминал Билл в своей автобиографии «Stone Alone: The Story of a Rock 'n' Roll Band»:

«...Нас отвезли в Клируотер, и мы остановились в отеле “Gulf”. И хотя предполагалось, что путешествуем мы тайно, там нас поджидало человек 30 фанов. После обеда мы вернулись в бар
пропустить стаканчик. Я и Брайан повстречали двух очень красивых девушек-манекенщиц, которые оставались с нами всё время, пока мы были в городе. Слава и дорожная жизнь начинали уже давить на нас, и поведение Брайана превращалось в большую помеху.
6 мая в Клируотере я заспался допоздна, а потом вместе со своей девушкой
присоединился к остальным ребятам, сидевшим у бассейна. Потом появилась подруга моей девушки, которая спала с Брайаном, - она была вся избита до синяков, и сказала, что избил её Брайан. Мы все возмутились. Майк Дорси мгновенно подскочил и исчез в помещениях отеля в поисках Брайана. Когда обидчик был найден, произошёл обмен тумаками, в результате коего Брайан получил два сломанных ребра, ко всеобщему удовлетворению.
Через пару дней новость об этой разборке на кулаках просочилась в прессу. Мы состряпали легенду. NME запросил у нас интервью по телефону. Я взял трубку и начал лгать в неё: «У нас тут в Клируотере роскошный бассейн и мы тренировались в карате около него. Брайан неудачно упал, и на следующий день на его груди возникла опухоль. Врач сказал, что у него сломаны два ребра. На него надели эластичный бинт, который мы прозвали «корсетом». Я рад вам сообщить, что он быстро идёт на поправку». Враньё!»

У Майка Дорси несколько более изощрённая версия "наказания": «Брайан обычно носил ремень и индейский чокер. Я взял его за них, высунул наполовину из окна и сказал: „Ещё раз такое выкинешь — я тебя сброшу“.

Это был не первый случай проявления насилия. Хотя Брайан никогда её не бил, Пэт Эндрюс вспоминает один эпизод, когда она по-настоящему испугалась за свою безопасность — это было ещё в Челтнеме. «Я просто разговаривала с парой знакомых парней, а он вдруг вспыхнул от ревности. Мне стало страшно — он действительно хотел меня ударить». Пэт объясняла крайнюю ревность Брайана его неуверенностью в себе: «Я никак не могла понять, почему он так себя ведёт… пока не познакомилась с его родителями».
Линда Лоуренс, Скотт Росс и другие настаивают, что, если Брайан и срывался иногда в 1964–1965 годах, его поведение было не хуже, чем у остальных участников Stones. «Это было обычное поведение, как у подростков, которые нарочно пытаются кого‑то задеть, — говорит Линда. — И так делали все, хотя сейчас все говорят так, будто это касалось только его».
Правда это или нет, но врождённая склонность Брайана к ревности и агрессии лишь усиливалась из‑за алкоголя. Кит Алтэм, впоследствии пресс‑секретарь Stones и хороший друг Иэна Стюарта, со временем стал разделять мнение Стю о «демонах» Брайана, его пьянстве и неуверенности: «Это старая история: они пьяны и не понимают, что творят. Но нельзя вечно прикрываться этим как щитом. Нельзя бесконечно оправдывать дурные поступки. В нём была определённая доля эгоизма, и, думаю, именно она отчасти и привела его к падению».

♪ ♪ ♪

На фото: та самая статья в «NME» от 21 мая 1965 года с «правдивым» рассказом Билла о происшествии в отеле “Gulf” ...

2 мая 1965 года — выступление The Rolling Stones в телешоу Эда Салливана (CBS, Нью-Йорк).

♪ Yesterday’s Papers ♫

Журнал «Popfoto», май 1969 г.

2

3