The Rolling Stones Family: Brian Jones' Lonely Hearts Club

Я не успел даже заглянуть в свои заметки, как такси свернуло на полосу для парковки, чтобы высадить меня. Дома горчичного оттенка, стоявшие бок о бок, с маленькими квадратными окошками за кирпичными оградами, словно неуверенно балансировали на самой кромке среднего класса. Они казались такими крошечными и до того одинаковыми, что у меня мелькнула мысль: я, должно быть, приехал не туда. Тем не менее я прошёл через калитку и поднялся к входной двери. На светящейся пластиковой табличке у звонка было выведено: «Л. Б. Джонс». Я нажал кнопку и замер в ожидании, пытаясь изобразить улыбку. Наступил вечер. Я стоял в круге жёлтого света под фонарём над крыльцом, а по тёмной дороге мимо неслись машины, то и дело ослепляя друг друга вспышками фар.

Дверь открыл невысокий мужчина: у него были редеющие седые волосы, широкое лицо с выразительным острым носом и бледная кожа, испещрённая морщинами; на щеках проступал едва заметный румянец. Когда я заговорил с ним, меня не покидала мысль, что ростом он точь‑в‑точь как Брайан — будто их слепили по одной выкройке. Он так же, как Брайан, ступал почти на цыпочках, отводя руки назад, вдоль бёдер. Короткие руки, небольшие, но крепкие кисти ещё больше усиливали сходство. Правда, глаза мистера Джонса, скрытые за стёклами очков в оправе из позолоченного металла и серого пластика, не обладали каким-то внутренним светом, как у Брайана, но в его взгляде сквозила та же забавная привычка смотреть на мир будто одним глазом. Он замер передо мной: одна нога чуть выдвинута вперёд, руки опущены к карманам и почти сжаты в кулаки, — и пристально всматривался, чуть прищурившись.

Когда я представился, мистер Джонс сказал, что рад видеть меня, и пригласил пройти в гостиную. Я устроился на диване, спиной к стене, а хозяин сел в обитое тканью кресло с пёстрым, безвкусным узором — прямо перед выключенным электрокамином.
Он заметил, что я уже четвёртый из моих соотечественников, явившийся к нему с намерением написать о Брайане.
«Приходят с письмами от издателей, а после исчезают, и ни слуху ни духу. Не понимаю, что и думать, — произнёс он, вновь бросив на меня косой взгляд. — Похоже, просто морочат мне голову».
Я попытался что‑то ответить, но с губ сорвалось лишь невнятное «Э‑э…», и тут в комнату вошла мать Брайана. С усилием поднявшись, я поздоровался. В отличие от мистера Джонса, в её облике чувствовалась мягкость.
Она называла его Льюисом, а он её — Луи, уменьшительным от Луизы. У неё были обычные, но очень красивые голубые глаза. А волосы — того же яркого жёлтого цвета, что и у Брайана: казалось, этот оттенок с годами не тускнеет, а лишь обретает благородную глубину.

Мы все расселись: миссис Джонс заняла кресло в одном конце комнаты, я устроился в противоположном, а мистер Джонс сел посередине, не отрывая взгляда от холодного камина. Я хотел было объяснить, что привело меня сюда, но обстановка комнаты мгновенно поглотила всё моё внимание.
Помимо нас троих и рыжего кота, здесь царила та самая тяжеловесная английская меблировка, какая бывает только в старых домах: старый проигрыватель "Heathkit", радио ещё более почтенного возраста, чёрно‑белый телевизор. Под стеклянным колпаком цвело миниатюрное дерево бонсай, на полке стояла фигурка индейца — такой сувенир в 1964 году вручил каждому из «Роллинг Стоунз» немецкий подростковый журнал "Bravo". А на каминной полке красовалась маленькая резиновая кукла: ярко‑красные штаны, белая грива из нейлоновых нитей. Карикатура на Брайана была до крайности вульгарной, и всё‑таки она служила чем‑то вроде тотема — главным, почти сакральным предметом в этом крошечном, причудливо нелепом помещении.

Рыжий кот уютно свернулся на коленях миссис Джонс.

— Как его зовут? — спросил я.

— Джинкс, — ответила она.

«Такая досада, — сокрушался отец Брайана. — Из Брайана мог бы выйти блестящий журналист. Он ведь в школе всех обыгрывал в шахматы. Столько таланта пропало впустую…» Он стиснул зубы и скривился, будто внутри него свершалась какая‑то тягостная метаморфоза.

— Ты сегодня хорошо поужинал, дорогой? — мягко спросила миссис Джонс.

Я мысленно перебрал сегодняшний ужин и все те ужины, что остались позади, и многое другое, что пришлось упустить, и даже то, о чём вовсе не жалел, — и всё это из‑за одного взгляда, мелькнувшего однажды в глазах её сына.

— Всё в порядке, спасибо, — коротко ответил я и начал задавать вопросы.

Мистер и миссис Джонс познакомились в Южном Уэльсе, где они жили со своими родителями. Родители мистера Джонса были школьными учителями. Его отец пел в любительских оперных постановках и руководил церковным хором. Отец миссис Джонс более пятидесяти лет был мастером‑строителем и церковным органистом неподалёку от Кардиффа. Мать миссис Джонс с юности отличалась хрупким здоровьем, так что не получила никакой профессии; однако к восьмидесяти трём годам её самочувствие заметно улучшилось. Её родители были живы, его — умерли.
Мистер Джонс изучал инженерное дело в Лидском университете, затем женился и начал работать в компании "Rolls‑Royce". В 1939 году, когда уже шла война, его перевели в Челтнем, где они с миссис Джонс жили с тех пор: он работал авиационным инженером, она давала уроки игры на фортепиано.
Брайан появился на свет в последний день февраля 1942 года. Судьба оказалась жестока к семье Джонсов: их второй ребёнок, дочь, скончалась, едва достигнув двухлетнего возраста.

Я постарался задать вопрос как можно деликатнее:

— Как она умерла?

— Она умерла. И это всё, что я намерен сказать на эту тему, — отрезал мистер Джонс.

Я вновь попытался разъяснить мотивы своих расспросов, но мистер Джонс слишком часто становился жертвой как лжи, так и безжалостной правды, попавшей на страницы газет, — доверие к журналистам было безвозвратно утрачено. Он сообщил, что их младшая дочь Барбара (она родилась в 1946 году и теперь преподаёт физкультуру) не желает иметь ничего общего с Брайаном. Мистер Джонс попросил не тревожить её. Он вновь стиснул зубы, словно пытаясь сдержать бурю внутри,но понимая, что заканчивать нашу беседу подобным образом - не особенно удачная идея с его стороны,он приносит семейный альбом с фотографиями.

На одной фотографии Брайан лет пяти играет с серым полосатым котом.

«Однажды Брайан торжественно объявил, что кота зовут Ролобур, — сказала миссис Джонс. — „Это Ролобур“, — говорил он. До сих пор не знаю, пытался ли он выговорить какое‑то другое слово, и оно превратилось в „Ролобур“, или это было его собственное изобретение. А однажды он взял и покрасил кота в синий цвет».

«Кота?!»

«Он вовсе не хотел сделать ему больно, — пояснил мистер Джонс. — И вреда не было: Брайан воспользовался пищевым красителем, который легко смылся. А кот потом прожил у нас почти шестнадцать лет».

«Брайан был необычным ребёнком», — тихо добавила его мать.

Когда Брайану исполнилось шесть лет, она начала обучать его игре на фортепиано, и эти занятия продолжались вплоть до его четырнадцатилетия.

«Правда, особого рвения он не проявлял, — вспоминала она. — Позже он переключился на кларнет».

«Что никак не облегчало его астму, — добавил мистер Джонс. — В четыре года Брайан перенёс круп, что послужило причиной развития хронической астмы. Приступы бывали по-настоящему мучительными. Особенно тяжело ему становилось во время поездок на море: влажный воздух будто провоцировал болезнь. А в Котчфорде у него случались тяжёлые приступы — очень тяжёлые, прямо перед самой смертью».

Ферма Котчфорд когда-то принадлежала английскому писателю А.А.Милну,автору "Приключений Винни-Пуха",которая была одной из любимых книг Брайана в детстве.Недалеко от дома находится тот самый Чудесный Лес, где жил плюшевый медвежонок, а в саду стоят статуи Кристофера Робина, сына писателя, и его сказочных друзей - Винни-Пуха, поросёнка Пятачка, Тигры, ослика Иа-Иа и других.. Казалось почти символичным, что теперь это место стало домом Брайана — и что судьба отмерила ему здесь совсем немного времени: он ушёл меньше чем через год после покупки.
К тому времени на долю Брайана выпало немало тяжёлых испытаний, и мистер Джонс снова и снова возвращается мыслями к тем событиям, пытаясь отыскать переломный момент, понять, где именно всё пошло наперекосяк и на кого возложить вину.

«Незадолго до его смерти я гостил у него в Котчфорде, — вспоминал он. — Мы сидели в какой‑то захламлённой комнате, и вдруг Брайан наткнулся на фотографию Аниты. Он замер на мгновение, всматриваясь в снимок. „Анита…“ — тихо произнёс он, словно обращаясь к самому себе, будто и забыв вовсе, что я нахожусь рядом. Затем он аккуратно положил фотографию на место, и мы вернулись к нашему разговору.
Потеря Аниты стала для него сокрушительным ударом. Он так и не смог найти ей замену.После этого для Брайана всё изменилось. А потом на него обрушились новые беды: обвинения в хранении наркотиков, все эти неприятности… Я искренне не знал, чем могу ему помочь. Мы были очень близки, когда он был ещё мальчишкой, но позже у нас… возникли разногласия».

Столько надежд…… мальчик из хора… первая партия на кларнете… А теперь старые приятели всё чаще бросают вскользь: „Пожалуй, тебе уже пора на покой, а?“ Мистер Джонс неподвижно смотрел на холодный камин, крепко стиснув зубы, и затем снова заговорил.

- Брайан был совершенно неспособен подчиняться правилам. Его дважды отстраняли от занятий в школе. Однажды, когда он учился в шестом классе, они с ребятами использовали свои академические шапочки как бумеранги — запускали их в воздух. Шапочка Брайана разлетелась на части, и он наотрез отказался надевать её снова — за это его и отстранили. „Весьма полезный урок для Брайана“, — так отозвался об этой неделе отстранения тот придурок‑директор. А Брайан тем временем целую неделю провёл в Челтнем‑Лидо [3]: плавал, наслаждался свободой — и вернулся в школу героем для всех остальных ребят.
Я и сам толком не знал, как к нему подступиться. Директор без конца жаловался на его поведение, а я становился очень серьёзным и усаживал Брайана для разговора. „Почему директор постоянно пишет нам жалобы? Почему ты их не слушаешься?“ — спрашивал я. А Брайан спокойно отвечал: „Пап, ну пойми: они просто учителя. Они сами ничего не совершили. Ты хочешь, чтобы я повторил твой путь, но я не смогу быть таким, как ты. Мне нужно жить своей жизнью“. В его рассуждениях была пугающая логика. Как бы я ни старался, спорить с ним было почти бесполезно.

Брайан просто ненавидел школу, экзамены, дисциплину — всё это. Он сдал экзамены на уровни "O levels" и "A levels" как бы вопреки самому себе. В восемнадцать лет он ушёл из школы. Он и думать не хотел о поступлении в университет. У него был страх перед университетом, и он не мог представить себе годы учёбы, прежде чем сможет обеспечивать себя. Ему была отвратительна мысль о том, что ему исполнится двадцать пять или двадцать шесть лет, прежде чем он сможет начать зарабатывать себе на жизнь. Некоторое время его привлекала стоматология, но, окончив школу, он принял решение отправиться в Лондон и устроиться на работу в офтальмологическую фирму. При фирме был офтальмологический колледж, и Брайан какое‑то время там учился, одновременно работая. У фирмы был филиал в Ньюпорте, но Брайан хотел в Лондон. Ему хотелось лондонской ночной жизни, джазовых клубов, всего этого. Он любил джаз, Стэна Кентона [4] и тому подобное.

Я привёз Брайана в Лондон на собеседование в офтальмологической фирме. Он держался молодцом и произвёл хорошее впечатление, и, когда мы вышли, я спросил: „Ну что, поедем домой пятичасовым поездом?“ Он тут же ответил: „Не, пап, я сначала хочу по джаз‑клубам пройтись. Пойдёшь со мной?“ Я отказался: „Нет‑нет, не хочу“. Тогда Брайан сказал, что вернётся на более позднем поезде.

Позже я понял, что он бывал в Лондоне куда чаще, чем мне казалось: добирался автостопом и пропадал в этих клубах. В тот раз я отправился домой, а он остался в столице и вернулся лишь под утро — около шести часов. Помню, в тот вечер он купил мне в Лондоне гамбургер. Даже не знаю, почему я об этом до сих пор помню. Наверное, потому, что это был, пожалуй, первый раз, когда он меня чем‑то угостил.

Брайан был одержим музыкой. Постоянно ставил эти пластинки — как же они назывались?... "Modern Jazz Quartet" [5], что ли…»

— От этих ревербераций у меня голова шла кругом, — вздохнула миссис Джонс.

— Да, эти пластинки у нас с утра до ночи играли, — кивнул мистер Джонс. — В той его одержимости музыкой я видел своего рода "позитивное зло", которое ломало нормальную карьеру Брайану. Возможно, в конечном счёте именно музыка и погубила его, но тогда я переживал и воспринимал это как беду — он был совершенно поглощён своим увлечением. Музыка вытеснила любые мысли о нормальной, размеренной карьере. Его погружение в музыкальную среду, в бурную лондонскую жизнь и мир ночных клубов окончательно поставило крест на его работе в офтальмологической фирме и на учёбе. Он бросил и школу, и службу, и вернулся домой.
У него были случайные подработки, он играл в группе, работал в музыкальном магазине в Челтнеме — продавал ноты и пластинки. Брайан всё глубже уходил в музыку, растворялся в этой атмосфере. Я знал, что у Брайана есть музыкальные способности, но очень сомневался, что он сможет добиться успеха. Для меня на первом месте стояла его жизненная устойчивость, его обеспеченность. Тяжко было смотреть, как он дрейфует без цели, а в джазе я не видел для него ни надёжного будущего, ни реального триумфа. Но для самого Брайана музыка была сродни религии — он относился к ней с фанатичной преданностью. Он окончательно перебрался в Лондон, когда ему было около двадцати лет.

Примерно тогда же двое молодых людей направлялись в Лондон, чтобы там встретиться с Брайаном Джонсом, — и эта встреча навсегда изменила судьбы всех троих.

«В падении Брайана нет моей вины, и дело вовсе не в наркотиках, — скажет позже Анита. — Это всё Мик и Кит».

Я уже было решил, что злоупотребляю гостеприимством хозяев, но мои опасения оказались напрасны: ко мне подсела миссис Джонс, на её коленях свернулся калачиком кот, а мистер Джонс продолжал и продолжал говорить, перескакивая с одной мысли на другую, вспоминая различные эпизоды из жизни Брайана.

— Потом к нему присоединилась эта парочка, Джаггер и Ричардс. Луи и я ездили на концерт в Колстон Холле в Бристоле осенью 66-го, посмотреть на Брайана. Он сильно изменился. Всё его воодушевление пропало. Он выглядел очень несчастным. Мы с женой уехали сразу после концерта. Брайан, похоже, не был расположен к общению с нами. С ним явно произошла какая-то перемена.
После окончания турне (тур по Англии 1966 года) Брайан позвонил и извинился, что было типично для него. Он сказал:"Я был не очень то любезен. "Я ответил:"Да ладно,всё в порядке". Он говорил, что был расстроен из-за Аниты, которая, как я слышал, сказала после его смерти, что была несправедлива к нему.
— Брайан играл мне их последний хит "Honky Tonk Women" в своём доме в Котчфорде. Это была его аранжировка, но, я полагаю, что пластинка былы перезаписана без его участия. Мы были вместе с Брайаном за пять недель до его ухода из Стоунз, и я убеждён, что он никогда не собирался покидать Роллинг Стоунз, а вот в самой группе уже подумывали над этим.
— Когда Брайан стал Стоуном,то, казалось, что он наконец-то обрёл душевный покой, добился желанной цели. Он переживал за нас, если в газетах появлялись разгромные статьи критиков - когда в прессе печатали подобные сообщения, он звонил нам. Это особенно касалось скандалов с наркотиками. Брайан говорил, что он очень расстроен, потому что знает мою реакцию и моё отношение к таким вещам. ни малейшего представления о том,откуда в моём доме взялась эта проклятая хренотень". Я ответил:"Я верю тебе,сын",и я действительно верил ему. Он никогда не лгал мне.
— Он звонил нам довольно регулярно - каждый месяц или около того. Когда он бывал счастлив, спокоен и здоров, он пропадал. Иногда он заезжал проведать нас, причём совершенно не обращая внимания на такие вещи как предварительный звонок или время суток - он мог заявиться в четыре утра. Он звонил мне по ночам из Голливуда, Вены, Парижа. Как-то раз, когда он позвонил из Мельбурна, мы разговаривали с ним больше часа. Он тосковал по дому. В тот день он услышал по радио сообщение о похоронах Уинстона Черчилля.
— В Котчфорде, в ту самую ночь, Брайан отправился спать, прихватив свои таблетки от бессоницы,«засыпайчики», как он их называл. Он знал, что Фрэнк Торогуд и его сиделка Джанет Лоусон отправятся ночевать в принадлежавшую Брайану квартиру с гаражом, расположенную довольно далеко от дома. Когда-то Брайан предложил Фрэнку пожить в ней. Затем, когда Фрэнк стал приглашать туда и Джанет, Брайан выразил своё неудовольствие. Это небольшой городок, и Брайан считал, что подобные визиты послужат причиной для различных слухов и сплетен. Он встал с постели и попытался, как нам позже рассказывала Анна (Уолин) уговорить Фрэнка уйти, но не смог. Потом они устроили то, что в прессе назвали "вечеринкой". Думаю, они немного выпили вместе. Брайан стал клевать носом, приняв в конце концов снотворное. Он поднялся, собираясь покинуть их, а затем, выпив ещё немного, решил пойти поплавать. Из-за пилюль, спиртного и тёплой воды (бассейн в Котчфорде был оснащён системой для подогрева воды и Брайан сохранял постоянную температуру около 90 градусов(по Фаренгейту) и выше) он просто уснул в бассейне.

На фото: родители Брайана - Челтнем, 1977 год.

— Я никогда не мог понять и разделить общее мнение газетчиков, напечатавших рассказ Анны о "вечеринке". Если кто-то планирует устроить посиделки, то зачем ему перед этим принимать снотворное? Почему? На следствии Анна никогда не давала показания - она находилась в шоковом состоянии. Меня приводили в ужас люди, которые знали врача, выписывавшего Брайану лекарства, и вообще ничего не сказавшие об этом. Никто не задавал никаких вопросов. Я написал в полицию письмо, в котором рассказал, что лекарства были выписаны этим человеком, поэтому они должны провести доследование и прояснить ситуацию - ведь эти лекарства Брайану действительно выписывал врач. Я отправил письмо в пятницу,а в понедельник доктор выехал из страны.Я не понимаю,что это должно означать.

Мистер Джонс стискивает зубы, не в силах сдержать свои чувства. Видно, что даже спустя столько времени после похорон Брайана, ему не даёт покоя желание разобраться - что же действительно произошло в ту июльскую ночь. Немного погодя, он продолжает:

— Я вспоминаю, что когда Брайан учился в шестом классе, руководство школы совершило ошибку. Они хотели заставить его изучать естественные и технические предметы. Я тогда сказал им: "У мальчика артистический темперамент - не лучше ли обратить внимание именно на это?" И мне ответили: "Нет-нет,,это непрактично. Наука и технологии - вот что нужно сегодня". Брайан вообще никогда не интересовался подобными вещами. Помню, я купил ему игрушечный молоток, когда он был ещё совсем малыш. Он не обратил на него ни малейшего внимания. Многим мальчишкам нравились такие игрушки - но только не Брайану.

Было уже довольно поздно, и я вызвал такси. Мистер Джонс, пожимая мне руку, сказал:

— Мы не получали от ребят рождественских открыток.Если увидите их,напомните им о нас - скажите им,что если они захотят написать или позвонить,я буду счастлив услышать их.

На следующее утро, оплатив гостиничный счёт и оставив чемоданы у портье, я отправился на такси на городское кладбище, расположенное на Priory Road. Было облачно, потом зарядил дождь, затем показалось солнце, яркое и тёплое, но когда мы уже подъезжали к кладбищу, снова заморосило. Мы проехали часть пути, когда мужчина, подстригавший изгородь вдоль автомобильной дороги, остановил нас. Я вышел из машины, попросив водителя подождать меня. Спустившись по дорожке налево, сворачиваю направо и там, на южной стороне от часовни, вижу могилу Брайана. На ней - небольшая мемориальная доска из металла.

Если стоять недалеко от могилы, на этом маленьком кладбище на окраине Челтнема, можно разглядеть вдали типичный для Англии роскошный и ухоженный парковый ансамбль, т.н. "green English hills". Рядом - кладбищенская часовня, крохотная средневековая постройка из светло-коричневого и серого камня, украшенная фигурами свирепо оскалившихся чешуйчатых грифонов, со шпилем, устремлённым в блеклое серое небо. Дождь всё идёт, но могилы укрывают своими пушистыми ветвями кружевные ели и пихты. Номер могилы Брайана - V11393, это единственный участок на крохотном повороте кладбищенской тропинки."Сосед" Брайана - некто «Альберт 'Берт' Тригг, любимый муж Этели».
Три цветка, покрытые дождевыми каплями, лежат на могиле - да ещё стихотворение, написанное нетвёрдым закруглённым почерком школьницы на белом листе бумаги, аккуратно обёрнутом в целлофан от дождя, но уже поблекшим от утренней росы.

Только проживший в мучениях,
Жизни рукою отмечен -
Избранный, освобождённый,
В одиночестве говорящий
Голосом земли,
Попавший в замкнутый круг
Быстротечных ночей
Печали и отчаяния,
Поглотивших победу.

И дальше, внизу листа, той же рукой:

"НО ЭТО НИКОГДА БЫ НЕ СЛУЧИЛОСЬ БЕЗ ПАРНЯ, КОТОРОГО МЫ ОБОЖАЛИ".

♫ Конец ♪

Примечания.

[1] Строки из поэмы Томаса Стернза Элиота «Бесплодная земля» (1922 год):

«Кто он, третий, вечно идущий рядом с тобой?
Когда я считаю, нас двое, лишь ты да я,
Но, когда я гляжу вперёд на белеющую дорогу,
Знаю, всегда кто-то третий рядом с тобой,
Неслышный, в плаще, и лицо закутал,
И я не знаю, мужчина то или женщина, —
Но кто он, шагающий рядом с тобой?»

В своих примечаниях к поэме Элиот писал, что вдохновился историей экспедиции Эрнеста Шеклтона в Антарктиду. После того как судно «Эндьюранс» было раздавлено льдами, Шеклтон с двумя спутниками совершил изнурительный 36-часовой переход через остров Южная Георгия. В своих дневниках Шеклтон писал, что во время этого пути всем троим часто казалось, что их четверо — кто-то невидимый шёл рядом с ними.
Этот образ неизвестного, закутанного в плащ спутника стал метафорой феномена, известного как «синдром третьего человека». Так называют ощущение присутствия невидимого спутника, которое возникает у человека в экстремальной ситуации — при угрозе жизни, одиночестве или изнурении. Часто этот «третий» воспринимается не как пугающий, а как источник спокойствия, поддержки или даже как собеседник, дающий советы.
Подобные ощущения описывали не только участники антарктической экспедиции, но и альпинисты (например, Фрэнк Смайт, поднимавшийся на Эверест без кислородных баллонов, или Райнхольд Месснер, переживавший подобный опыт во время одиночного восхождения на Нанга-Парбат), а также другие люди, оказавшиеся в условиях крайнего напряжения — моряки после кораблекрушения, выжившие в катастрофах.
С психологической точки зрения синдром третьего человека рассматривается как адаптивный механизм, защитная реакция психики на сильный стресс. Среди возможных объяснений называют форму диссоциации, сенсорную депривацию (недостаток внешних стимулов) и кислородное голодание. Как только опасность минует и человек возвращается в нормальные условия, «призрак» обычно исчезает.

[2] Уильям Клод Филдс (настоящее имя — Уильям Клод Дьюкенфилд) — американский комик, актёр, фокусник и писатель, один из самых узнаваемых юмористов первой половины XX века. Прославился образом ворчливого, циничного антигероя, который с одинаковым презрением относился к морали, условностям и человеческой глупости.
Родился 29 января 1880 года в Дарби (Пенсильвания, США). Был старшим из пяти детей в семье. Подростком сбежал из дома и начал выступать в цирках и ярмарках. Быстро освоил жонглирование и эксцентрические номера, которые стали его визитной карточкой. Позже перешёл в водевиль — главный развлекательный формат Америки начала XX века. Именно там Уильям научился работать с публикой и выстроил образ «антигероя». Тогда же артист взял псевдоним У.К. Филдс. К 1910-м годам Филдс стал звездой Бродвея. Его сценический успех привёл к приглашениям в кино, сначала немое, затем звуковое. В отличие от многих театральных актёров, Филдс сумел адаптировать свой юмор под экран, сделав ставку не на мимику, а на интонации, паузы и язвительные реплики.
Пик карьеры Филдса пришёлся на 1930-е годы. Он снялся в ряде культовых комедий вроде «Если бы у меня был миллион» и «Алиса в стране чудес», где окончательно закрепил образ сварливого, самодовольного и при этом удивительно честного персонажа. Юмор Филдса строился на сарказме, мизантропии и откровенном высмеивании социальных норм. Он иронизировал над семьёй, браком, религией и бюрократией — темами, к которым в то время относились с осторожностью.
Помимо актёрского мастерства, Филдс был ещё и писателем, написавшим множество сценариев для своих фильмов.
Скончался 25 декабря 1946 года в Пасадене (Калифорния) от желудочного кровотечения, вызванного злоупотреблением алкоголем.

[3] Челтнемский лидо — памятник архитектуры II степени, открытый бассейн с подогревом в Челтнеме, открыт 25 мая 1935 года. В британском английском «lido» — это общественный открытый бассейн и прилегающая территория или часть пляжа, где люди могут плавать, загорать на солнце или заниматься водными видами спорта.

[4] Стэн Кентон (Стэнли Ньюкомб «Стэн» Кентон) — американский джаз-пианист, композитор, дирижёр, руководитель джазового оркестра.

[5] "Modern Jazz Quartet" - джаз-ансамбль под управлением Джона Луиса,ведущий бэнд стиля кул-джаз, основанный в 1951 году.

На фото: Mississippi Joe Callicott.

♪ Книжный клуб ♫

Пол Трынка - «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», 2014 год.

Глава 4.
«Я просто не могу успокоиться».

(продолжение)

♪ ♪ ♪

Несмотря на нарастающие внутренние разногласия в группе, первые месяцы 1964 года прошли в чрезвычайно напряжённом ритме, насыщенном яркими событиями и бурными эмоциями. 6 января стартовало сборное турне по Великобритании «Group Scene 1964», в котором участвовали Джет Харрис и давняя знакомая Брайана — певица Билли Дэвис (урождённая Кэрол Хеджес). The Rolling Stones находились на творческом взлёте: гитары звучали с нарочитым искажением, а песни исполнялись на бешеной скорости. Мик распалял публику дерзкими, почти хулиганскими призывами, тогда как Брайан источал особенную, мрачную энергию. Он то и дело подначивал зрителей прорываться на сцену, явно получая удовольствие от возникающего хаоса.

«Становилось очевидно, что ситуация выходит из‑под контроля, — вспоминает Кит, — но что-то изменить было уже невозможно. Зато это был настоящий драйв!».

Атмосфера была пронизана неукротимой животной сексуальностью - Мик, Брайан и Билл устроили азартное соревнование за внимание юных поклонниц. Эндрю Олдэм тем временем не сводил глаз с Джета Харриса — главного шутника компании, любившего устроить какую‑нибудь эпатажную выходку. Однажды в Манчестере, в одну особенно разгульную ночь, Джет пробрался в холл отеля абсолютно голым, водрузил на голову абажур и замер в углу, с любопытством ожидая, кто первым его заметит. Брайан просто кайфовал от подобной атмосферы — ему нравилось тусоваться со всеми музыкантами, иногда с Китом или Миком, хотя последнего чаще можно было увидеть в компании с Олдэмом. Брайану также нравилась эта нарочитая манерность, почти театральная эксцентричность. Скорее всего, именно во время этого тура завязалась его дружба с Майклом Олдредом — интервьюером программы «Ready Steady Go!». Они с удовольствием дурачились на пару: менялись нарядами и и вышагивали с важным видом, словно на подиуме.
«Всё вокруг было сплошным хаосом, — делится воспоминаниями Билли Дэвис, — и с каждым днём тур становился всё безумнее». Брайан явно чувствовал себя свободнее, когда ехал в одном автобусе с Джетом, Билли и другими музыкантами, а не в фургоне своей группы.

Билли Дэвис: «Брайан постоянно пребывал в состоянии внутреннего напряжения. В музыкальном плане он сохранял контроль над ситуацией, однако общий ритм гастрольной жизни был изматывающим и походил на безумие. Он производил впечатление хрупкого, уязвимого человека. При этом напряжённый темп не снижался ни на мгновение — передышки попросту не было».

Когда волна безумия наконец пошла на спад, а турне завершилось двумя концертами в “Colston Hall” (Бристоль, Глостершир) 27 января, Брайан пребывал в приподнятом настроении. Энтузиазм по поводу студийных сессий для дебютного альбома The Rolling Stones буквально переполнял его — и настолько сильно, что он пригласил на записи Тони Брэмвелла — ассистента The Beatles, обладавшего ценным опытом в сфере музыкальной индустрии.

К тому моменту все студийные инженеры, которым доводилось работать с группой, единодушно считали Брайана главным хранителем фирменного звучания The Rolling Stones — единственным, кто на интуитивном уровне понимал, как перенести на плёнку ту самую живую энергию, которая так завораживала на их концертах.

Менеджер группы громко заявлял, что лично контролирует все записи, но в тот вечер Эндрю Олдэм куда‑то исчез. Тем временем Брайан попросил инженера запустить плёнку, и вдвоём они внимательно прослушали гитарную партию. Затем Брайан подключил свой новый, бледно‑зелёный Gretsch к усилителю AC30. Он был полон решимости сделать звук чуть интереснее — добавить ему немного фанка, немного «грязи». Он полностью погрузился в процесс и был предельно сосредоточен.
Пока шла запись, Брэмвелл вдруг осознал: Брайан не просто слушал — он заменял гитарную партию Кита своей собственной. Позже Брэмвелл не раз замечал, как Джонс аналогичным образом корректировал и отдельные фрагменты басовых партий, и другие детали аранжировки — делал это спокойно, уверенно, почти незаметно. В профессиональной студийной практике такой приём известен как «sponge job» — „промокнуть лишнее“, подправить. Идея в том, что звукорежиссёр как бы «промокает» нежелательные шумы, реверберацию или пики — словно губка впитывает воду. Отсюда и образ: sponge («губка») + job («работа»).

Впоследствии Кит Ричардс не раз с гордостью рассказывал, как сам проделывал подобные вещи с партиями Билла Уаймана и приглашённого гитариста Рая Кудера. Но в тот момент, как казалось Брэмвеллу, Кит даже не подозревал, что точно так же незаметно «редактируют» и его собственные гитарные партии.

♪ ♪ ♪

На фото: 1 января 1964 года — британское телевидение (BBC), программа "Top Of The Pops", Манчестер.

По наблюдениям Брэмвелла, во время студийной работы Брайан Джонс не демонстрировал признаков внутреннего конфликта. Музыкант выглядел собранным, уверенным и по‑настоящему счастливым. Дебютный альбом был для него чем‑то глубоко личным — его детищем. Пока Брайан оставался наедине с музыкой, сосредоточенно размышляя лишь о том, какой должна быть гитарная партия, напряжение будто обходило его стороной. В нём не чувствовалось того нарастающего эмоционального напряжения, которое успела подметить Билли Дэвис.
Эту особенность поведения Брайана подметил и ещё один его приятель — Джон «Хоппи» Хопкинс. Хоппи был знаком с Брайаном ещё по оксфордским временам, когда оба вращались в кругах движения CND, до переезда в Лондон. Он несколько раз фотографировал «Стоунз» и нередко встречал Брайана на улицах города. В одной лаконичной фразе Хоппи сумел передать суть перемен, которые окончательно обозначились с 1964 года: «Я часто видел Брайана, но почти не помню его улыбающимся — разве что в те минуты, когда он держал в руках гитару».

Все амбиции Брайана были сосредоточены на альбоме; он был одержим тем, чтобы у него всё получилось. «Думаю, это неплохо… Надеюсь, это будет достаточно круто», — говорил он своим друзьям, словно пластинка должна была стать оправданием всей его прожитой жизни. Для него этот альбом был предельным выражением собственной сути, главным личным манифестом. В нём было мало уступок коммерции, поскольку, как отмечает Билл, Брайан «хотел славы и богатства, но не хотел жертвовать своей музыкальной честностью, чтобы их добиться».

♪ ♪ ♪

На протяжении весны 1964 года, пока образ «Битлз» окончательно закреплялся в фильме "A Hard Day’s Night", «Стоунз» из недели в неделю обретали свои очертания в изданиях "New Musical Express" и "Melody Maker", которые следили за каждым их шагом и набрасывали портреты их контрастных характеров, подчёркивая их непохожесть: Мик держался по‑деловому, Билл казался скучным, Чарли слыл утончённым поклонником джаза, а Кит был тем самым «хорошим парнем», к которому все тянулись.
Мик часто давал интервью — почти всегда в паре с Эндрю Олдэмом. Тот теперь носил небрежную, нарочито «стоунзовскую» причёску и искренне наслаждался вниманием прессы. Но подлинным вдохновителем группы оставался Брайан Джонс: именно он определял музыкальное направление коллектива. По меткому выражению Рэя Коулмана из "Melody Maker", Брайан был «самым глубоким и самым выразительным из „Стоунз“».
Именно Брайан воспринимал свою роль как миссию — ему хотелось нести ритм‑энд‑блюз в массы, словно некое откровение. «Думаю, я наконец‑то доказал тем, кто твердил, что я всё делаю не так, что на самом деле всё это время был прав», — делился он с журналистами вроде Коулмана.
Когда 10 апреля в NME появилась восторженная рецензия на «фантастический» дебютный альбом группы, именно Брайан в одиночку рассказывал о том, как рождалась эта пластинка, и искренне надеялся, что публика примет её «как хороший R&B». В те дни он казался неуязвимым — не только самым одарённым музыкантом в группе, но и главным любимцем публики. «А ещё он был тем, кто больше всех нравился девушкам», — вспоминает Робин Пайк, его бывший одноклассник, побывавший на нескольких концертах.

♪ ♪ ♪

На фото: статья о дебютном альбоме The Rolling Stones - NME, 10 апреля 1964 года.

Но нарастающая усталость и периодические ссоры в группе, похоже, сильнее сказывались на Брайане, чем на остальных. В те первые месяцы 1964 года, когда Мик, Кит и Олдэм в основном отсиживались на Мейпсбери‑роуд, Билл находился в Пендже, а Чарли всё ещё жил с родителями, близких друзей Брайана можно было пересчитать по пальцам.
Одним из тех, с кем он мог поговорить по душам, был Ники Райт — перспективный фотограф, активно работавший в модной среде Кингс‑роуд и сотрудничавший со студией Дезо Хофмана. На короткое время Райт стал основным фотографом The Rolling Stones, но вскоре Эндрю Олдэм отодвинул его на второй план, отдав предпочтение Джереду Манковицу — не менее талантливому мастеру. Любопытно, что Джеред был сыном Вольфа Манковица, известного по работе над "Expresso Bongo" [1].
В течение 1963 года он неоднократно посещал выступления группы и поддерживал дружеские отношения с Брайаном, встречаясь с ним в западном Лондоне — в основном их беседы крутились вокруг моды, девушек и автомобилей. Именно Райт создал обложку дебютного альбома: он выступил и как дизайнер, и как фотограф. Лаконичный, но пронзительно выразительный снимок: Брайан — на переднем плане, в чётком фокусе; его внимательный, будто ищущий что‑то взгляд устремлён прямо в объектив. Мик стоит чуть позади и слева от него, тогда как угрюмые Кит, Чарли и Билл создают эффект «замыкающего ряда». Такая расстановка участников отражала авторское видение Райта и в определённой степени транслировала его представление о внутренней иерархии и атмосфере в коллективе.
Райт симпатизировал Киту и Чарли, но Брайан стал его ближайшим другом. Он разделял энтузиазм Брайана по поводу растущей популярности группы и с воодушевлением относился к процессу записи дебютного лонгплея.
Брайану нравилась слава, нравились женщины, но работа над первым альбомом имела для него особое значение: она воспринималась как долгожданное подтверждение правоты выбранного пути, его „я вам всем докажу“. Райт часто видел, как Брайан, Мик и Кит подшучивают друг над другом, и слышал колкости насчёт того, что Брайан — коротышка. Впрочем, Райт воспринимал это как обычную, вполне естественную атмосферу внутри коллектива. Брайан ни разу не подавал виду, что его беспокоят внутренние распри и борьба за лидерство в группе, — по крайней мере, до зимы 1963 года.
В Уайтхилле (графство Гэмпшир) у Райта был небольшой коттедж, стоявший на территории семейной усадьбы. Именно сюда Брайан Джонс нередко приезжал на своём зелёном «Хамбер Снайпе» — в поисках уединения и передышки от суеты. Когда они засиживались за выпивкой до поздней ночи, Брайан, по словам Райта, становился «всё мрачнее и мрачнее», беспрестанно сетуя на то, что его не слышат и не прислушиваются к его мнению. Когда они курили "травку", Брайан бывал удивительно лёгким и остроумным — таким его и любил видеть Райт. Но алкоголь действовал на него разрушительно: в нём просыпалась какая‑то тёмная сторона.
Трагикомический эпизод случился однажды на тесной кухне, где Брайан сидел вместе с Патриком, братом Райта. Внезапно Брайан выкрикнул: «Это им всем покажет!» — и, схватив нож, провёл лезвием по своему запястью. Мгновенно вспыхнула суматоха; пытаясь остановить Брайана, Патрик ударил его в подбородок. Удар вырубил Брайана — златовласый "стоун" обмяк и потерял сознание.
Настроение Брайана ничуть не улучшилось, а к вечеру накалившаяся обстановка и вовсе превратилась в нелепый фарс. Брайан, по‑видимому, всё ещё лелеял мысль о том, чтобы разом со всем покончить, и решился на отчаянный шаг — выпрыгнуть из окна спальни.
«Бедняга был настолько пьян, что напрочь забыл: окно выходит прямо на первый этаж», — вспоминал Патрик. Ники и Патрик, услышав подозрительный шорох, выскочили наружу и обнаружили, что Брайан рухнул в густой куст под самым окном. Однако ни там, ни в окружающем коттедж саду они его не обнаружили.
Ники, как рассказывал Патрик, поддался панике и позвонил в местную полицию, чтобы сообщить, что «знаменитая рок‑звезда, будучи не в себе, бродит где‑то по окрестностям». Вскоре на место прибыл внушительного вида сержант в сопровождении нескольких полицейских в форме. Они уже готовились приступить к осмотру территории, когда из ближайших зарослей неожиданно показался Брайан.
Когда Брайан подошёл, Ники забеспокоился, как сержант отреагирует на то, что, бесспорно, было уголовным правонарушением — на напрасную трату рабочего времени полиции. Но он не учёл личного обаяния Брайана.
«Простите меня, офицер, — сказал тот, а на его красивом лице читалась абсолютная искренность. — Я вёл себя как последний…».
Ошеломлённый столь смиренным поведением рок‑звезды, суровый сержант собрал своих подчинённых и ушёл.

Ники Райт не претендует на роль беспристрастного свидетеля — например, он не питает симпатии к Эндрю Олдэму,  — однако в своих оценках Брайана Джонса он избегает однозначных обвинений и трактует его поведение не как проявление пороков, а как реакцию человека, который под постоянным давлением и критикой начал разрушать себя изнутри. По словам Райта, Брайана задевало буквально всё. Будь Брайан чуть более искушённым в закулисных играх, он мог бы выстраивать прочные альянсы внутри коллектива, а не искать союзников вне его. Но ему это было не свойственно. По мере того как его авторитет в группе таял, рушилась и без того хрупкая уверенность в себе.
Хотя в 1964 году Ники неизменно поддерживал Брайана, Патрик начал с ужасом ждать его визитов. «Сначала, наверное, все мы были в восторге: у нас в гостях — настоящая рок‑звезда! Но очарование быстро рассеялось, когда мы поняли, что Брайан попросту невыносим. Он без конца сетовал на то, что его никто не понимает, и всё время говорил о колоссальном давлении, которое на него обрушилось. Со временем это начало сильно утомлять».

Долгожданное, едва уловимое тепло английского лета наконец пришло, и трудно было найти место прекраснее для того, чтобы прочувствовать его, чем графство Суррей — обитель Эрика Клэптона, Ринго Старра и Джеймса Фелджа.

Имя Джеймса Фелджа некогда значилось в авторстве многих песен The Rolling Stones — до того, как Мик Джаггер и Кит Ричардс прибрали всё к рукам. Сегодня Фелдж — живое напоминание о том духе сплочённости и товарищества, который был так важен для ранних «Стоунз» и со временем оказался утрачен.
В те дни эксцентричные выходки Фелджа были частью бунтарского имиджа группы: он мог встретить музыкантов, водрузив трусы себе на голову, или учинить какую‑нибудь дерзкую шалость вроде той, когда он справлял нужду, пока «Стоунз» поднимались по лестнице дома на Эдит‑Гроув. Тогда его роль в формировании «аутсайдерского» духа группы была куда весомее, чем вклад менеджера, или даже важнее, чем поиск подходящей ритм‑секции.
Бойкий на язык, жилистый, он и сегодня остаётся увлекательным рассказчиком, расположившись в своём мягком кресле лицом к окну, глядя на утопающий в зелени сад. Кажется, что запас его историй неиссякаем — лишь время от времени он делает паузу на перекур. Каждая из этих историй рисует живую, изменчивую картину прошлого, разительно отличающуюся от тех однообразных и застывших трактовок, которые сегодня можно услышать от ныне живущих участников «Стоунз».

В кругу The Rolling Stones уже не одно десятилетие царят распри: окружение группы распалось на враждующие фракции, подобно расколовшимся религиозным сектам. Фелдж помнит времена до этого разлома — и потому остаётся одним из самых беспристрастных свидетелей того, как всё зарождалось.
Его рассказы — о времени, когда пятеро музыкантов ещё только грезили о славе, а не делили лавры и трофеи. Когда о Брайане говорят Кит или Мик, их слова звучат как заранее заготовленные формулы. А Фелдж рисует куда более живой и противоречивый образ: Брайан предстаёт человеком одновременно сильным — и в то же время крайне уязвимым, изобретательным — но при этом непредсказуемым и ненадёжным. В какой‑то момент, пока мы продолжаем разбираться с вопросом, почему Брайан Джонс окончательно отдалился от своих товарищей по группе, он предлагает простое, но ёмкое объяснение: «Брайан никогда не был удовлетворён».

Движущей силой Брайана Джонса была неудовлетворённость — именно она заставляла его с жаром отстаивать любимый, но почти никому не известный ритм‑энд‑блюз. В основе его бунтарского духа лежала типично подростковая клаустрофобия — ощущение, что мир устроен не так, как надо, и обязательно должно найтись что‑то лучшее. А если вспомнить, что The Rolling Stones вдохновляли Боба Дилана, Игги Попа и его Stooges, а также многих других, становится ясно: именно внутреннее напряжение, разочарование и тревога Джонса питали контркультуру шестидесятых. Брайан Джонс по праву считается одной из центральных фигур, чьи творческие поиски и протестный дух способствовали разрушению устоявшегося, косного и самодовольного культурного истеблишмента того времени.
За этим грандиозным достижением таилась горькая ирония. Именно Брайан Джонс был творцом The Rolling Stones: он придал их музыке тот самый обжигающий импульс, движимый острым чувством неудовлетворённости. Однако успех не принёс ему облегчения — напротив, лишь укрепил внутренние терзания.
Как замечает Фелдж: «Для него ничто никогда не было достаточно хорошим, потому что ничто не казалось ему совершенным. А если вещь не совершенна, он неизбежно находил в ней изъяны».

Жизнь Брайана Джонса вплоть до весны 1964 года была поиском оправдания. После этого она превратилась в трагедию, потому что долгожданное оправдание не принесло ни радости, ни утешения — лишь горькую печаль.

♪ Конец 4-й главы ♪

Примечание:
[1] «Экспрессо Бонго» — мюзикл 1958 года, постановка в Вест-Энде, сатира на музыкальную индустрию. Впервые он был поставлен на сцене театра «Сэвилл» в Лондоне 23 апреля 1958 года. Либретто написали Вольф Манковиц и Джулиан Мор, музыку — Дэвид Хенекер и Монти Норман, который также был соавтором текста вместе с Джулианом Мором.
Сирил Вольф Манковиц (7 ноября 1924 — 20 мая 1998) - английский писатель, драматург и сценарист. Он особенно известен своими четырьмя романами — «Сделай мне предложение» (1952), «Парень за два фартинга» (1953), «Мой старик — мусорщик» и «Экспрессо Бонго» (1958), — а также другими пьесами, историческими исследованиями и сценариями многих успешных фильмов, получивших награды, в том числе «Оскар», премию Британской академии и Гран-при Каннского кинофестиваля.

Продолжение следует...

♪ Книжный клуб ♫

Пол Трынка - «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», 2014 год.

Глава 5.
«Сколько ещё лет» [1].

♪ ♪ ♪

Судьбы Эндрю Олдхэма и Брайана Джонса всегда были тесно переплетены — и особенно в ту дивную осень 1964 года, когда вся их показная бравада и амбициозные заявления, казалось, начали приносить ощутимые результаты.
Главным достижением Брайана стало возвращение R&B на историческую родину жанра — культурный сдвиг, который будет иметь глубокие и долгосрочные последствия. Для Брайана Америка была колыбелью блюза; Олдхэм же видел в ней царство ловких дельцов — и горел желанием вписать своё имя в историю этой страны. Ирония судьбы заключалась в том, что для обоих момент триумфа стал началом падения: подобно Фаусту, каждый из них заключил свою роковую сделку.
Для Брайана промежуток времени между его великим триумфом и осознанием того, что его жизнь вышла из‑под контроля, оказался головокружительно коротким. В конце 1964 года песня, воплощавшая его новаторское видение, возглавила британские чарты, однако сама запись обернулась для него новым болезненным унижением, а к следующей весне он уже размышлял о будущем вне группы, которую сам же и создал.

♪ ♪ ♪

По словам Джеймса Фелджа, судьба Брайана Джонса круто изменилась в тот момент, когда после переезда с Эдит‑Гроув буквально «всё пошло наперекосяк». Совместное проживание Мика, Кита и Эндрю Олдэма на Мейпсбери‑роуд не было результатом какого‑то продуманного плана. Однако именно этот период стал главным вкладом Олдема в историю популярной культуры: он буквально вынудил Мика и Кита творить вместе — со множеством взаимных претензий и попыток друг друга превзойти.
В наши дни все знакомы с шаблонными образами «Стоунз»: Мик — невозмутимый и собранный, словно прирождённый менеджер, Кит — исполненный развязной самоуверенности и пиратского вида. Но такой взгляд слишком упрощает истинную природу их отношений — смесь восхищения и подозрительности, уходящую корнями в те времена, когда они случайно столкнулись друг с другом на платформе железнодорожной станции Дартфорд, имея в запасе полчаса свободного времени. Тогда Кит и сказал своему приятелю с Вентворт‑роуд: «Сто лет тебя не видел! А что это у тебя там под мышкой?»
Сегодня Кит по‑прежнему с теплотой вспоминает свою мальчишескую привязанность к Мику, но к ней примешивается лёгкая настороженность из‑за того, как Мик распоряжался своим небольшим преимуществом: он был на год старше Кита и потому чувствовал себя чуть авторитетнее, а его внушительная коллекция пластинок только укрепляла этот статус. На тот момент скромная заначка винила Кита состояла из «кавер‑версий, да ещё и по сниженной цене, ну, в общем, ерунда полная», поэтому то, что у Мика были оригинальные записи, имело огромное значение. «Он показывает мне эти пластинки Chess, а я такой: „Вау!“», — говорит Кит. «Он на меня довольно долго реально влиял, [потому что] он уже тогда смотрел на весь мир, а не только на Англию, и вообще у него всё было схвачено».
Почти щенячье уважение Кита к Мику сохранялось несколько лет — до тех пор, пока на сцене не появился Брайан Джонс. Его богатый музыкальный и личный опыт выставлял и Мика, и Кита едва ли не подражателями, только мечтающими пробиться наверх. Сегодня Кит нередко отпускает в адрес Брайана жёсткие, почти безжалостные шутки, но отголоски влияния Джонса никуда не делись. «Брайан Джонс был первым, кто открыл мне столько Джимми Рида и Роберта Джонсона, — вспоминает Кит. — Просто он так и не смог принять тот факт, что автором песен был не он».
Кит вспоминает тот переломный момент, когда они с Миком стали теми самыми парнями, которые пишут песни, как «ту ночь, когда нас заперли на кухне на Мэйпсбери‑роуд». Вот только Мик и Олдхэм эту легенду не поддерживают — у них своя версия. На самом деле «Стоунз» уже написали несколько песен как группа, в том числе "Little By Little" и "Off The Hook", и все они были подписаны псевдонимом «Nanker Phelge». Кроме того, ещё в январе 1964 года Мик и Кит начали пробовать силы в соавторстве: они обсуждали музыкальные идеи с Джином Питни, одним из PR‑клиентов Олдхэма.
Главная заслуга Олдхэма была не в том, чтобы заставить «Стоунз» писать песни, а в продвижении бренда «Джаггер‑Ричардс» как соперника дуэта Леннон‑Маккартни. «Он был одержим идеей, что это должен быть дуэт, как у „Битлз“», — говорит PR‑партнёр Олдхэма Тони Калдер. «Вот почему это должны были быть Джаггер‑Ричардс. То же самое было и с Small Faces, где всё приписывалось дуэту Марриотт‑Лейн, хотя на самом деле все песни писал сам Стиви [Марриотт]».
Со временем репертуар «Стоунз» перестал включать песни, подписанные псевдонимом Nanker Phelge, в то время как Мик и Кит продолжали оттачивать своё мастерство. Многие из их ранних работ были поверхностными вещицами, напоминая стилизацию под Фила Спектора, но они не сдавались. Волшебный момент Кита на кухне случился в апреле 1964 года — к тому времени Олдхэм был одержим сияюще‑гипнотической Марианной Фейтфулл — он описывал её как«ангела с большими титьками», с которой Эндрю познакомился на вечеринке 27 марта. Марианна станет ключевой фигурой в мифологии «Стоунз»; вдохновение для первой великой песни Джаггера и Ричардса — лишь начало её наследия. Олдхэм настойчиво добивался, чтобы Мик и Кит сочинили песню для его новой протеже. «Вероятно, это был отчаянный шаг с его стороны, — говорит Кит, — но иногда мать изобретательности — это необходимость, и когда на кухне уже занимался рассвет, у нас появилась "As Tears Go By". Шесть недель спустя она уже была в Топ‑10».
Одна эта песня изменила как судьбу Эндрю Олдхэма, так и баланс сил внутри «Стоунз». Тем самым она ознаменовала начало конца доминирования Брайана в группе.
И всё же, хотя Олдхэм всегда готов нелестно отозваться о Брайане — «сучка из трущоб» — он утверждает, что, хотя Брайан и чувствовал изменение в расстановке сил, он ни разу не дал волю эмоциям.
«Возможно, Брайан испытывал ко мне неприязнь, — вспоминает Олдхэм сегодня, — но внешне он этого никак не проявлял. Да и вообще, если там что и было, мы не разбирались и не выясняли отношения. Мы все были слишком заняты».

♪ ♪ ♪

На фото: Эндрю и Тони Калдер.

1 июня 1964 года The Rolling Stones прибыли в Нью‑Йорк, и тогда едва ли кто‑то мог предположить, какой успех вскоре ждёт авторский дуэт группы. Эндрю Олдхэм появился в США, сыпля громкими фразами, однако именно он лучше всех осознавал шаткость их положения: успех был неравномерным, а собственного материала, в отличие от The Beatles, катастрофически не хватало.

Олдхэм позже вспоминал: «The Rolling Stones прибыли в Америку без надёжного тыла из виниловых хитов. В Великобритании нехватку пластинок компенсировали дерзостью и напором. В США же ситуация выглядела откровенно неловкой — за исключением тех городов, где публика принимала нас так, будто мы Sex Pistols. Всё изменилось лишь тогда, когда в нашем репертуаре появились "Time Is On My Side" и "It’s All Over Now"».
Олдхэм был твёрдо убеждён: каверы на блюзовые композиции не способны вознести группу на вершину хит‑парадов. Но уже на первой запланированной встрече в рамках тура — пресс‑конференции для шоу Мюррея К на радиостанции WINS — ведущий предложил группе сделать кавер на песню Valentinos "It’s All Over Now", только что выпущенную на лейбле Сэма Кука.
«Бывает же такое странное стечение обстоятельств, — вспоминал Кит Ричардс. — Именно Мюррей К тогда сказал: „Это как раз по вашей части“».

Первые дни The Rolling Stones в Америке казались каким‑то сюрреалистическим сном. Их самолёт приземлился, а внизу ждали пятьсот визжащих фанатов, и какой‑то шутник решил, что группу должны были представить публике в компании пары староанглийских овчарок. На первой же встрече с прессой в адрес музыкантов полетел провокационный вопрос: моются ли они вообще. Брайан, сохраняя абсолютное хладнокровие, встал, поднял руки и парировал: «Хотите понюхать?» После изматывающего дня и пары часов сна они отправились в Лос‑Анджелес — и поначалу их ждало сокрушительное разочарование: в своём первом выступлении в прайм‑тайм они стали объектом насмешек Дина Мартина: «Знаете, ребята, играющие во всех этих группах, считают, что у них длинные волосы. Это оптический обман: у них просто низкие лбы, вот и всё». Однако подобные колкости уже не имели значения. На следующий день они отправились на Стрип, встретились в студии RCA с аранжировщиком Джеком Ницше — он вскоре станет одним из ближайших друзей Брайана в окружении группы, — а кульминацией этого стремительного водоворота событий стало первое выступление The Rolling Stones в США — потрясающе яростное и безудержное шоу в Сан‑Бернардино.
В британской музыкальной прессе Брайан неизменно оставался в центре внимания — ведь он был основателем группы и её официальным голосом. И это при том, что Эндрю Олдхэм неустанно продвигал на авансцену Мика Джаггера. В Америке же история создания The Rolling Stones никого не интересовала. Для американских подростков Брайан Джонс был воплощением самой крутизны. К октябрю его волосы, которые он ежедневно мыл шампунем с почти ритуальной тщательностью, ложились вокруг лица идеальным золотистым ореолом, подчёркивая чуть угловатые, с налётом таинственной мрачности скулы. Его стиль становился всё ярче и самобытнее: он отдавал предпочтение узким полосатым футболкам с длинными рукавами либо пиджаку в полоску с лаконичными узкими лацканами, надетому поверх белой водолазки. Брайан станет образцом для десятков, если не сотен, начинающих гаражных групп по всей стране.
По воспоминаниям Кена Куберника, бывшего в те годы подростком‑фанатом, в Голливуде Брайан Джонс неизменно оказывался в центре внимания. При этом Мик Джаггер также пользовался популярностью у американской публики: зрителям импонировали его раскованная манера поведения и демонстративный отказ от формального дресс‑кода (в частности, от обязательного сочетания «рубашка и галстук» на телевидении). Однако почти всё внимание лос‑анджелесской музыкальной сцены было приковано к загадочному, сумрачному "стоуну".
«Мик и Кит считались второстепенными персонажами у всех, кого я знал, вплоть до середины шестидесятых», — говорит Куберник. «Брайан же был безусловным центром притяжения, все хотели подражать его стилю; плюс он был блондином — а это само по себе порождало множество стереотипов и ассоциаций».

♪ ♪ ♪

На фото: "Стоунз" и Мюррей «К» Кауфман, 1964 год.

Тот первый недолгий визит в Америку выдался весьма непростым: то и дело приходилось сталкиваться с насмешливым тоном радио‑ и газетных интервьюеров, а залы в Омахе и Детройте были заполнены лишь наполовину. Эндрю Олдхэм не мог не думать о том, что «Битлз» опередили их: за плечами ливерпульской четвёрки уже были два гастрольных тура и культовый фильм, оказавший огромное влияние на публику.
Однако все эти тягостные мысли мгновенно улетучились, когда 10 июня группа переступила порог студии Chess на Саут‑Мичиган‑авеню, 2120 — того самого места, где рождалась музыка, которой «Стоунз» поклонялись годами. И главное — именно здесь, вместе с инженером Роном Мало, они создали два знаковых сингла: "It’s All Over Now" и кавер‑версию композиции Ирмы Томас "Time Is On My Side". Качество этих записей заметно превосходило всё, что группа делала раньше.
Чарли Уоттс вспоминал: «Для нас главным был звук. Студия оказалась потрясающей, а инженер Рон Мало — настоящим мастером, чем‑то напоминавшим Дэйва Хассинджера из RCA. У них было гораздо лучшее представление о том, как должен звучать настоящий рок‑н‑ролл». Уровень исполнения тоже заметно вырос: гитарные партии Брайана и Кита идеально сочетались. Массивные арпеджио Брайана на его Gretsch надёжно поддерживали стремительное, напряжённое соло Кита в "Time Is On My Side".

Одно из самых ярких воспоминаний Кита о первых двух днях The Rolling Stones в Чикаго — образ Мадди Уотерса, этого признанного «короля чикагского блюза», который белит студию; краска брызгами оседает на его красивом лице. Образ выразительный, но, конечно, не более чем плод воображения: Уотерс был слишком гордым человеком и едва ли стал бы выполнять подсобную работу.
Зато другое воспоминание Кита — о том, как музыканты Chess принимали «Стоунз» как своих, на равных, — абсолютно правдиво. Для Брайана американский истеблишмент, смотревший на них свысока, был просто ещё одной кучей «Эрни и нанкеров»; настоящими друзьями для него стали те, кто творил музыку на Chess: Бо Диддли, Бадди Гай и другие.
Дэйв Майерс, фактически штатный басист студии наряду с Уилли Диксоном, не раз говорил о той особой связи, которая возникла у него с основателем группы. «Он был хорошим парнем в мире ублюдков, считавших, что мы все родом с хлопковых полей», — вспоминает он. «Странный это был мир: получалось, что единственные, кто по-человечески к нам относился, были европейцы». Как и музыканты в Голливуде, Майерс считал Брайана Джонса ключевой фигурой в The Rolling Stones.
В телешоу вроде передачи Майка Дугласа, где Брайан шутил вместе с Миком, вокалист «Стоунз» ещё нередко чувствовал себя не в своей тарелке; Брайан же был спокойным, уверенным в себе, «глубоким мыслителем». Но даже сквозь зернистую картинку чёрно‑белого телевидения 1964 года можно разглядеть тяжёлые мешки под его глазами.

♪ ♪ ♪

На фото: Брайан Джонс - 2 июня 1964 года, Нью-Йорк.
Фотограф - Stan Mays.

Примечание.

[1] "How Many More Years" — блюз, написанный и впервые записанный Хаулином Вулфом в июле 1951 года в Memphis Recording Service (которая позже стала Sun Studio). Песня была выпущена Chess Records под номером Chess 1479 как сторона В сингла "Moanin' at Midnight" и заняла 4-е место в Billboard R&B-чарте.
Автором песен на обеих сторонах пластинки изначально значился Карл Джермани, диск-жокей и танцевальный промоутер из Чикаго. Лейбл Chess иногда указывал в качестве авторов песен на своих пластинках местных бизнесменов, которые помогали им продавать записи. В более поздних переизданиях автором песен указан Честер Бернетт.
Писатель Роберт Палмер называл гитарную игру Вилли Джонсона на треке первым примером использования пауэр‑аккорда. Музыкант и продюсер Т‑Боун Бёрнетт так высказался о записи:

«Первым серьёзным прорывом Сэма Филлипса стала работа с Хаулин Вулфом. Именно тогда Сэм начал делать бас и ударные громче. В те дни ритм‑секция традиционно оставалась на втором плане: главными считались духовые инструменты и фортепиано — носители мелодии. Сэм же смело выдвинул ритм вперёд, и именно это в итоге и породило рок‑н‑ролл. Переворот был колоссальным… В каком‑то смысле композицию «How Many More Years» можно назвать первой настоящей рок‑н‑ролльной песней: в ней звучит тот самый гитарный рифф, который позже стал каноническим для жанра, и именно тогда мы впервые услышали его на искажённой гитаре. Это был старый рифф из биг‑бэнда, превращённый в нечто совершенно новое».

Howlin' Wolf (vocal, harmonica)
Ike Turner (piano)
Willie Johnson (guitar)
Willie Steele (drums).

♪ ♪ ♪

How many more years?
Have I got to let you dog me around
How many more years?
Oh, I got to let you dog me around
I'd soon rather be dead
Sleeping six feet in the ground

I'm gonna fall on my knees
I'm gonna raise up my right hand
I'm gonna fall on my knees
I'm gonna raise up my right hand
Say, I'd feel much better, darlin'
If you'd just only understand

I'm goin' upstairs
I'm gonna bring back down my clothes
I'm goin' upstairs
I'm gonna bring back down my clothes, do them all
If anybody ask about me
Just tell 'em I walked out on.

♪ ♪ ♪

Продолжение следует...

♪ Книжка на ночь ♫

Отрывок из книги Стэнли Бута "The True Adventures of the Rolling Stones"/"Настоящие приключения Rolling Stones", 2000 год.

Глава 17 (продолжение).

Ровно в полночь «Стоунз» взяли курс на Чикаго: там группе предстояло провести большую часть недели, а Брайану — остаться там на все семь дней. Уже в первый день музыканты вновь переступили порог легендарной студии Chess Studios и за один присест записали пять треков.
Среди завершённых вещей, по словам Стю, «была вещь под названием «Stewed», в которой Брайан не играл - он был пьян в стельку. Наверное, этот трек так и не выпустили — это был просто инструментал. И, по‑моему, ещё была та самая загадочная «Key to the Highway»: мы точно её записали, но не можем найти. Я помню, как она звучит. Но ни у кого нет копии, её никогда не выпускали, и в "Decca" говорят, что у них её нет. Я точно помню, как играл на ней» [1].
Следующие четыре дня «Стоунз» провели в Чикаго, в основном давая интервью. Лишь однажды они ненадолго выехали на пресс‑приём в Милуоки — чтобы подогреть интерес к предстоящим концертам. Но Брайан не вышел на сцену ни в Милуоки, ни следующей ночью в Форт‑Уэйне, где «Стоунз» делили афишу с Shangri‑Las и эксцентричной группой, чьи участники щеголяли зелёными волосами, ни в Дейтоне. Вместо этого Брайан лежал в чикагской больнице Пасавант с температурой 40,5 градусов; по словам врачей, он бредил из‑за бронхита и крайнего истощения.
«Он, конечно, был болен, — вспоминал Стью, — но ничего не делал, чтобы помочь себе, а только усугубил ситуацию, приняв слишком много какой-то дряни, и вообще вел себя очень глупо. Честно говоря, его едва не выгнали прямо тогда. В тех студийных записях он почти не участвовал. Он был либо под кайфом, либо пьян, либо просто болен, и им это надоело».

«Стоунз», продолжая выступать без Брайана, проехали на автобусе четыреста миль — из Дейтона в Луисвилл, штат Кентукки. Они отыграли два концерта в Мемориал‑Аудиториуме, отправили своё оборудование обратно в Чикаго, переночевали в Луисвилле, а на следующее утро поехали вслед за своим скарбом. У группы были запланированы два концерта в театре «Эйр Краун» в Маккормик‑Плейс.

«В театре „Эйр Краун“ есть такая сцена — она поднимается прямо из оркестровой ямы, — рассказывал Стю. — Так вот, Брайан решил, что ему уже лучше, и собрался выписаться из больницы. Мы подумали, что будет круто, если мы ничего не будем объявлять, а просто поднимемся из ямы — и Брайан будет играть. И тогда фанаты просто сойдут с ума от восторга».

На следующий день «Стоунз» вылетели в Нью‑Йорк, где их сфотографировали для обложки журнала Cashbox, сводили на обед, в ночные клубы, показали черновую версию шоу T.A.M.I. Затем — обратно в Англию и релиз их нового сингла «Little Red Rooster» — песни, которую раньше исполнял великий блюзмен Хаулин Вулф.
Новости о свадьбе Уоттсов, уже не такие свежие, всё же появились в прессе, а Чарли всё отрицал. Это была небольшая ложь: у «Стоунз» почти не оставалось времени на домашнюю жизнь. Если хотелось, девушек хватало, а вот домашнего уюта — почти нет.
«Брайан расстался с Линдой, — рассказывала Ширли Арнольд, — но на самом деле это не было окончательным разрывом. Они то сходились, то расходились, и, когда всё‑таки окончательно расстались, вокруг было полно девушек».
Брайан редко получал вести от Пэт — девушки, которая ушла от него после интрижки с Миком Джаггером, [2] — и от их сына.
«Брайан получил от неё несколько писем, — рассказывала Ширли, — но каждое из них проходило через меня - ведя я разбиралась со всей их почтой. Думаю, он каждую неделю посылал ей какие‑то деньги. Однажды Пэт прислала письмо с фотографией ребёнка — ну, он тогда уже подрос, — и он был просто вылитый Брайан. Письмо было не из приятных. Дело было на Рождество, и она написала: „Вот фотография твоего сына. Не мог бы ты прислать ему печатную машинку — детскую?“ Я рассказала об этом Брайану, а он сказал: „Ладно, можешь отправить, но напиши, что ты сама вскрыла письмо и сама всё отправила“. Так мы и сделали».

На фото: Брайан и Пэт.

♪ Книжка на ночь ♫

Отрывок из книги Стэнли Бута "The True Adventures of the Rolling Stones"/"Настоящие приключения Rolling Stones", 2000 год.

Глава 17 (продолжение).

6 января 1965 года «Стоунз» прилетели в Ирландию, дали интервью, выступили в телешоу и отыграли два концерта в Дублине.
«Это был ещё один из тех случаев, когда Брайан отбился от всех: они пытались выбраться из театра, и он потерялся в толпе», — вспоминал Стю.
«Ему реально нравилось, когда на него набрасывалась толпа, — говорил Кит. — Он до смерти этого боялся, но в то же время ему это дико нравилось. Он вечно требовал, чтобы вокруг были охранники, потом снимал пиджак и кричал: „Сейчас! Сейчас! Сейчас! Сейчас!“»

Из Дублина «Стоунз» поехали на машинах в Корк — это сто пятьдесят миль. По дороге им встречались люди с ослами — словно они перенеслись на несколько веков назад.
Сколько именно веков отделяло ту местность от современности, стало ясно, когда они остановились «возле старого магазина одежды — нечто вроде лавки армейских излишков — в маленькой деревушке по дороге в Корк».
«Мы зашли внутрь, — рассказывал Кит, — и тут этот старый ирландец схватил Брайана за причинное место, выволок его на улицу, ткнул пальцем в колокольню — там были огромные дыры, — и заявил: „Это сделали ядра Кромвеля, а теперь поглядим, что я сделаю с твоими!“ Тогда Брайан достал своё хозяйство и помочился прямо на его старые пальто и всё остальное барахло. Мы все пулей вылетели из магазина, прыгнули в машину… Старик‑то был совсем древний, но вдруг перемахнул через улицу, запрыгнул на капот и принялся колотить по лобовому стеклу своими огромными ботинками». Эндрю стащил у него шляпу, и они рванули прочь — впереди их ждали два концерта в Корке.

На следующий день они вернулись в Англию, а ещё через день «Стоунз» выступили в «Hammersmith Commodore» в одной программе с Марианной Фейтфулл. Были отсняты два телешоу, и «Стоунз» отправились в тур по Австралии и Дальнему Востоку, сделав остановку в Лос‑Анджелесе, чтобы записать «The Last Time» — Мик и Кит взяли за основу старый госпел.

Они вылетели из Лос‑Анджелеса рано утром, чтобы проделать восемнадцатичасовой путь до аэропорта Сиднея, где сотни фанатов — в основном загорелые девчонки в облегающих шортах — перелезали через полицейские заграждения, лишь бы увидеть «Стоунз». В Сиднее Мик встретил родственников, о существовании которых почти не подозревал, — людей с такими фамилиями, как Шопп и Питтс. У его тёти, чья фамилия была Скаттс и с которой он виделся, когда она приезжала в Англию в прошлом году, было письмо от матери Мика, в котором говорилось: «Я настоятельно советую тебе взять беруши, потому что после последнего концерта, на котором я была, мне пришлось обратиться к моему врачу из‑за повреждения барабанных перепонок».

«Стоунз» заняли целый этаж в «Chevron Hilton»: из окон открывался великолепный вид на Сиднейскую гавань и на толпы фанатов снаружи.
«В таких отелях вроде „Хилтона“ всё устроено по‑особенному, — заметил Стю. — Персонал не отгоняет поклонниц, а, напротив, помогает им попасть к гостям».
«Девиц там было невероятное множество, — вспоминал Кит. — То же самое творилось и в Мельбурне, в том необычном стеклянном мотеле. Однажды Билл беседовал по телефону с портье: „Пришлите мне ту, в розовом“. За один день к нему приходили девять девушек — это не выдумка: он почти не покидал номера, лишь сидел у окна. Он уже успел сойтись с портье и давал ему подробные указания: „Нет, не эту, а ту блондинку, не эту страшненькую“. Он не стеснялся выговаривать сотруднику за неудачный выбор. А ещё в Мельбурне у нас была забавная привычка: мы без конца звонили одному слепому диджею и заказывали песни вроде „I’m Beginning to See the Light“».

Первые австралийские концерты «Стоунз» прошли хорошо, и группа отправилась в Новую Зеландию. Они прибыли в Крайстчерч под проливным дождём, провели пресс‑конференцию, а затем поселились в отеле, который, несмотря на статус лучшего в городе, оказался ужасным. «В нашем отеле слишком мало ванных комнат, — сказал Мик на следующий день публике в «Театре Ройял», так что если от нас попахивает — не обессудьте!».
Для Новой Зеландии они наняли трёх телохранителей, но первого в Крайстчерче покусала служебная собака, второму дверью прищемило руку, а третий, поняв, что в одиночку не сможет обеспечить безопасность всей группы, предпочёл просто уйти.

На фото: "Роллинг Стоунз" на записи программы 'Six Five' - 6 января 1965 года, Белфаст (Ирландия).

♪ Книжка на ночь ♫

Отрывок из книги Стэнли Бута "The True Adventures of the Rolling Stones"/"Настоящие приключения Rolling Stones", 2000 год.

Глава 17 (окончание).

В 7:30 утра «Стоунз» вылетели в Инверкаргилл. «Это дыра мира, — не без сарказма вспоминал Кит, — зато самый южный город на планете».
«В пять часов дня можно было выставить кровать прямо посреди улицы — и никто бы и бровью не повёл», — вспоминал Стю. Публика в «Civic Theatre» была такой же безжизненной, как и сам город. В итоге «Стоунз» решили не затягивать концерт и заметно сократили программу.

Они пробыли в Новой Зеландии десять дней, при почти сорокаградусной жаре; им отказывали в заселении в отели; в Данидине толпа наблюдала за ними в каменном молчании, в Окленде восторженные фанаты забрасывали их яйцами, а Брайан и Билл нашли себе своеобразное развлечение: устроили состязание, кто больше приметит загорелых женских ножек.
«Только эти двое реально сами рыскали в поисках приключений», — сказал Стю. — «Билл обычно первым кого‑нибудь цеплял, а потом уже Брайан вступал в игру».
«Да у Билла это прямо пунктик был», — вспоминал Кит. — «Ему обязательно нужна была девушка, иначе он не мог уснуть, начинал тосковать по дому, буквально трястись; серьёзно, он совсем расклеивался, если рядом в постели никого не было — хоть кого‑нибудь».

«Стоунз» вернулись в Австралию, чтобы дать ещё несколько концертов — в Мельбурне, Аделаиде и Перте. На вечеринке после одного из концертов в Аделаиде Билл познакомился с девушкой, и Брайан снова её у него увёл. Она была в номере Билла в мотеле «Akabar», но ушла с Брайаном, оставив пальто и джемпер. Когда на следующее утро она вернулась за вещами, Билл велел ей посмотреть с балкона. Её одежда валялась в бассейне на первом этаже.
На следующий день в Перте, где проходили последние концерты их первого австралийского тура, Билл, чей люкс примыкал к номеру Брайана, вошёл через смежные двери в спальню Брайана. Брайан уже лежал в постели, и к нему вот‑вот должна была присоединиться девушка — она сидела на краю кровати в бюстгальтере и трусиках. Билл вошёл с непринуждённой улыбкой, сел возле девушки в полумраке комнаты, тихо шепнул ей что‑то на ухо — и вскоре они покинули номер вдвоём. Поклонницы были на редкость сговорчивы, но ситуация, когда у товарища буквально из‑под носа уводят спутницу, неизменно вызывала смех. И все, конечно, старались донести до Брайана всю прелесть этой ситуации.

Путь обратно в Лос‑Анджелес пролегал через Сингапур и Гонконг: в этих городах «Стоунз» дали концерты. В дороге у каждого были свои дела: Чарли встретился с ожидавшей его Ширли; Мик занялся перезаписью вокала для «The Last Time»; а Билл Уайман отправился прямым рейсом в Англию. Накануне релиза «The Last Time» в Великобритании группа вновь собралась на родине, чтобы представить песню в прямом телевизионном эфире. Кадры, увиденные миллионами зрителей, были хаотичными: фанаты буквально стащили Мика с возвышения, в результате он повредил лодыжку, а острые каблуки‑стилеты оставили на коже болезненные отметины.
Перед стартом нового, уже пятого по счёту тура по Англии, «Стоунз» позволили себе почти недельную передышку. К тому моменту сингл «The Last Time» и альбом The Rolling Stones No. 2 прочно удерживали верхние строчки чартов. Завершился тур одним из самых ярких эпизодов — историей, которую окрестили «Слабость Уаймана против гаража в Стратфорде».
«Всё бы обошлось, — вспоминал Стю, — если бы не какой‑то местный сверхрьяный идиотский руководитель молодёжного клуба, которому вздумалось залить полтора галлона керосина в свой маленький драндулет Morris 3».

После недельного перерыва «Стоунз» начали короткий скандинавский тур, вылетев в Копенгаген, где им предоставили весь девятнадцатый этаж отеля «Grand Hotel». «И боюсь, — сказал Стю, — что с той самой недели в „Grand Hotel“, который по‑прежнему остаётся лучшим отелем Копенгагена, никого с длинными волосами на пушечный выстрел не подпустят. На девятнадцатом этаже они выбрасывали пустые бутылки из окна — прямо на фанатов внизу».
Репетиция в Оденсе едва не обернулась трагедией: держа в руках два микрофона, Мик внезапно получил удар током. Потеряв равновесие, он рухнул на Брайана; тот по инерции налетел на Билла — и Билл оказался без сознания. К счастью, все быстро оправились, и концерт продолжился. После новых концертов, выступлений на телевидении, новых девушек и выселения из отеля в Гётеборге «Стоунз» вернулись в Англию. Несколько дней они отдыхали без работы, снялись в телешоу и закрыли шоу победителей опроса New Musical Express на стадионе «Уэмбли».
16 апреля они вылетели в Париж, чтобы выступить в театре «Олимпия». «Стоунз» уже играли там раньше, так что Париж не произвёл на них того головокружительного впечатления, какое бывает при первом знакомстве. Вместе с Биллом приехали Дайан Уайман и Стивена, а Брайан прибыл в сопровождении французской модели Зузу.

После одного из концертов за кулисы пришла девушка. С северо-итальянским акцентом, в котором слышались немецкие нотки, она представилась Анитой [3]. По профессии она была моделью, а также успела сняться в нескольких итальянских картинах. Ещё несколько лет назад, едва достигнув семнадцати лет, Анита отправилась в США и поселилась в Гринвич‑Виллидж — в том самом доме, где бывали поэты Фрэнк О’Хара и Аллен Гинзберг. В ту пору мир казался ей пугающим, и страх буквально сковывал её. Теперь же юность осталась позади, а вместе с ней ушёл и тот всепоглощающий испуг.
Брайан ничего о ней не знал — и не догадывался, что умрёт, любя её.

Конец 17 главы.

На фото: Брайан в Копенгагене, 25 марта 1965 года.

Примечания.

[1] Стю путает две разных сессии в "Чесс": инструментал «Stewed And Keefed» (Nanker Phelge) был записан 10 июня 1964 года, а блюзовый стандарт «Key to the Highway» (William Broonzy/Charles Segar) - 8 ноября 1964 года (именно об этой сессии идёт речь в тексте).

[2] Об "интрижке" - отрывок из книги Пола Трынки «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», Глава 3:

«Самый ранний — и, как оказалось, самый глубокий — раскол начался в предрассветные часы пятничной ночи летом 1962 года, когда Брайан и Пэт всё ещё жили на Пауис‑сквер. Внезапно раздался звонок в дверь. Брайан открыл и увидел на пороге Мика. Тот объяснил, что пел с Алексисом Корнером, опоздал на последний поезд домой в Дартфорд и теперь ищет, где переночевать. Хозяева устроили Мика на диване. Всего несколько часов спустя Брайан поднялся на работу — в тот день магазины Civil Service на Стрэнде открывались раньше обычного. Он опасался оставлять Пэт наедине с Миком, как она говорит сегодня, но особого выбора у него не было.
Пэт встала, занялась Марком (ребёнок Пэт и Брайана - прим. переводчика), потом вскипятила чайник и приготовила две чашки кофе — себе и Мику. В их гостиной размером с чулан сесть можно было только на один предмет интерьера — на диван. И вот, пока она пила кофе, Мик вдруг обнял её. «Я тогда его отшила, сказала: „Да ладно тебе, перестань, не глупи“ или что-то такое», — рассказывает она. — «Я так растерялась, что даже не знала, как реагировать».
Полвека спустя Пэт непреклонна в том, что заигрывание Мика с ней, быстро отвергнутое, — это всё, что было. И даже по прошествии стольких лет этот эпизод периодически всплывает в различных книгах о Стоунз — во многом благодаря утверждениям Кита и Мика, будто последний всё же сумел её обольстить. «Мик приплёлся пьяный, — пишет Кит в „Life“, — увидел, что Брайана нет дома, и быстренько уложил его дамочку в постель».
Всем нам знакомы мальчишеские бахвальства — подобные тем, что Мик начал распускать о Пэт спустя несколько месяцев после их якобы недолгой связи. Подобные рассказы призваны утвердить превосходство, помочь в достижении положения «вожака стаи», а заодно унизить упомянутую женщину, низведя её до роли бездушного трофея. Мик, прежде внимательно наблюдавший за Брайаном, знал, как его спровоцировать: он искусно подбрасывал намёки, заставляя лидера The Stones тревожиться, — и лишь спустя месяц или два раскрыл всю историю целиком. И произошло это в тот самый момент, когда Пэт находилась у родителей в Челтнеме и не имела возможности изложить свою версию событий. Примерно в апреле 1963‑го Пэт поняла, что Брайан поверил всему, что наговорил Мик, — и для неё это стало настоящим ударом. «Мы с Брайаном ещё в Лондоне договорились, что останемся лучшими друзьями навсегда. А потом вдруг — тишина: он просто перестал выходить на связь, я больше ничего о нём не слышала. Брайан никогда не отличался подобной мстительностью. Затем меня осенило: это Мик всё подстроил — он лишил мальчика тех драгоценных лет, которые тот мог бы провести рядом с отцом. Меня тогда так накрыло — такая тоска взяла, просто жуть».

[3] И опять неверная информация - первая встреча Брайана и Аниты прошла отнюдь не "за кулисами" (там они действительно встретились, но уже 14 сентября 1965 года в Мюнхене) : об этом подробнее будет рассказано в моих будущих переводах книги Пола Трынки «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», если вы следите за ними ;-)

На фото: Анита Палленберг.

"Роллинг Стоунз" в студии "Чесс", 1964 год.
До встречи. Доброй ночи...