The Rolling Stones Family: Brian Jones' Lonely Hearts Club

Примечание.

Из интервью Гэри Джеймса с Крисом Уэлчем:

Вопрос: — Как ты получил эту работу в Melody Maker?

Крис Уэлч: — Когда мне было 20–22 года, я работал репортёром в местной газете. Мы жили на юго-востоке Лондона, недалеко от Дартфорда, откуда, конечно же, родом The Rolling Stones. Так что я писал о The Rolling Stones в своей местной газете. Люди постоянно говорили: «Если тебе так нравится писать о музыке, тебе стоит устроиться в музыкальную газету». Поэтому я подал заявку в Melody Maker, крупную еженедельную газету, и получил работу. Это было в 1964 году. Поэтому я ушел из местной газеты, стал музыкальным критиком и обозревателем и проработал в Melody Maker около шестнадцати лет, кажется. Это тот период, о котором вы меня спрашивали, когда все действительно пошло в гору. (смеется) Первая статья, которую я написал для Melody Maker, была в октябре (1964 года) о The Yardbirds. Тогда я и познакомился с Эриком Клэптоном.

Вопрос: — Итак, вы делали обзоры. А интервью тоже брали?

Крис Уэлч: — Да. Я работал репортером. Это была еженедельная газета Melody Maker. Так что я писал рецензии на альбомы, обзоры концертов, брал интервью, освещал новости — в общем, занимался всем. У них был довольно небольшой штат, и на них оказывалось огромное давление, ведь газету нужно было выпускать каждую неделю. Так что приходилось с головой погружаться в работу. В первый день я пришел на работу и думал, что не выживу. Это было очень тяжело. Нужно было очень быстро получать информацию и писать все на высокой скорости. Это было так увлекательно, что в итоге я проработал там шестнадцать лет. И, конечно, каждую неделю ты видел, как меняется вся музыкальная сцена. Ты освещал все новые группы, все новые имена, все хиты и все новые тенденции. Это было похоже на гонку за тем, что происходит.

Вопрос: — Вы когда-нибудь брали интервью у Брайана Джонса из The Rolling Stones?

Крис Уэлч: — Да. Я брал интервью у Брайана.

Вопрос: — Какое впечатление он на вас произвёл?

Крис Уэлч: — Что ж, он показался мне очень обаятельным. Это одно из тех интервью, которые по‑настоящему запоминаются. Однажды утром я пришёл к нему в небольшой коттедж‑конюшню в Челси. «Коттедж‑конюшня» — это перестроенная конюшня. В больших домах в Вест‑Энде всегда были либо помещения для прислуги, либо конюшня позади дома. К 1950‑м годам их все переделали под квартиры. Вот там и жил Брайан — в этой крошечной квартирке на узкой мощеной улочке. Там была совсем крошечная кухонька или гостиная, и он спросил: «Хочешь чаю?» — и заварил мне чай «Эрл Грей» (смеется). Я это помню. Он был основателем The Rolling Stones и, думаю, считал себя их лидером, несмотря на то что Мик и Кит фактически уже взяли управление группой в свои руки. Возможно, разговаривая со мной, он чувствовал, что отстаивает свою индивидуальность.

Вопрос: — В каком году вы брали у него интервью?

Крис Уэлч: — Я почти уверен, что это было в 1965 году. Я помню, как он рассказывал мне о поездке в Америку. Его немного беспокоило то турне, которое они провели в Штатах, и то, что ему угрожали из-за длинных волос. Его все это немного тревожило.

Вопрос: — Кто ему угрожал?

Крис Уэлч: — Обычные люди — на улицах, в барах. Не коллеги‑музыканты. Может быть, парни, которых задела его внешность. Однажды он просто зашёл вечером в какой‑то бар или клуб — а в 1965 году длинные волосы ещё шокировали. Думаю, ему было не по себе от такой реакции.

♪ Книжный клуб ♫

Пол Трынка - «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», 2014 год.

Глава 6.
«Индикатор паранойи».

(продолжение)

♪ ♪ ♪

Теперь Зузу была самой надёжной опорой в личной жизни Брайана — они жили в уютной квартирке в тихом переулке на Элм‑Парк‑Лейн, 7, рядом с Фулхэм‑Роуд. Именно Брайан первым из Stones выбрал Челси своим пристанищем, и вскоре этот район стал неизменной точкой притяжения для всех рок‑звёзд.
Когда летом она прилетела из Парижа, чтобы побыть с ним, Брайан встретил её в удивительно светлом расположении духа. «Он был просто чудесным, — вспоминала Зузу, — всё время смешил меня. Он искренне шутил, заразительно смеялся, в нём кипела энергия. Единственное, что слегка тревожило, — он стал выпивать чуть больше обычного».

Брайан обладал почти пугающим даром располагать к себе — он был из тех людей, кто привязывает к себе, бесконечно вытягивая из них любые подробности. «Он постоянно звонил, сгорал от любопытства: хотел знать, на каком боку я сплю, на спине или на животе, — все эти нелепые мелочи, которые вообще ничего не значат. Спрашивал про родителей, про то, счастлива ли я».
Когда Зузу оставалась у него, они выстраивали свой собственный, только им понятный распорядок. У Брайана не было уборщицы, поэтому они придумывали маленькие игры, чтобы сделать уборку интереснее. «Я становилась капитаном корабля и командовала им:„Ты должен вымыть вот эту часть, именно так!“ Это было невероятно весело».
Только болезненный нарциссизм Брайана и перепады настроения портили их то налаживающуюся, то рушившуюся бытовую идиллию.
«Иногда он бывал очень подавлен из‑за того, что ему не нравились его глаза, мешки под глазами, и он всерьёз спрашивал меня: „Может, мне сходить к пластическому хирургу?“ Временами он сам подшучивал над этим, но чаще становился замкнутым и угрюмым. Мог внезапно сильно расстроиться, плакать как ребёнок. А потом вдруг начинал смеяться и шутить. Его кидало из крайности в крайность».

По мере того как шёл 1965 год, душевное равновесие Брайана трещало по швам. Существует несколько версий того, когда он впервые принял ЛСД, но нет сомнений, что он был первым из Stones, кто это сделал. Возможно, он узнал о наркотике через Роберта Фрейзера, лондонского владельца галереи, который стал ключевой фигурой в его окружении, но вероятнее, что он принял первую таблетку по дороге в клуб на бульваре Сансет 16 мая — всего за несколько дней до шоу "Shindig!".
Даже в изменённом сознании мир казался ему полным угроз. «Брайан и я оправились в “Action Club”, где Брайан вышел на сцену с гармоникой и присоединился к игравшей там группе, — вспоминает Билл Уаймен. — Той ночью Брайан вообще вёл себя странно, и моя тогдашняя подруга Кэти (Вест) Таунсенд вспоминает, как он «бегал по отелю «Амбассадор», разбрасывая кислоту и перепрыгивая через змей». Я тоже помню, как Брайан, направляясь от автомобиля ко входу в “Action Club” говорил, что тротуар весь кишит змеями и всё перепрыгивал через воображаемых рептилий». Змеи превратились в навязчивый лейтмотив его переживаний, отмечает Марианна Фейтфулл, всё чаще попадавшая в орбиту Stones. «[Его] паранойя под ЛСД лишь нарастала: все вокруг веселились и дурачились, а Брайан забивался в угол и сидел там, сжавшись в комок».
И всё же Брайан не отшатывался от этих кошмаров — он будто пробовал их на вкус, почти смаковал их. В Нью‑Йорке, куда группа приехала спустя считанные дни, он снова принял ЛСД — и теперь уже почти проповедовал этот опыт, настойчиво уговаривая других его разделить.
Эрик Бёрдон, один из самых пламенных глашатаев психоделической эры, вспоминал, как его «подключили» к этому опыту (вероятно, не без участия Брайана) в нью‑йоркском клубе Ondine’s 29 мая: «Я стоял посреди танцпола, окружённый толпой, когда кто‑то протиснулся мимо и сказал: „Вот, попробуй это“. Это был кусочек сахара, и, думаю, он был от Брайана. У меня буквально снесло крышу; ощущение было такое, будто я мгновенно провалился в “A Day in the Life” Битлз. Я был в полном восторге. Мне казалось, что так можно изменить само человечество».

Тот уик‑энд у Брайана был плотно расписан: он проводил время с Бёрдоном и гитаристом The Animals Хилтоном Валентайном — и именно тогда познакомил познакомил последнего с "кислотой".
«Брайан спросил, пробовал ли я когда‑нибудь ЛСД, — вспоминает Валентайн. — Я признался, что нет, и поинтересовался, что это такое. Он ответил, что это вроде гашиша, только сильнее, и протянул мне кусочек сахара. Мы оба положили по кусочку в рот и пошли в клуб». Гитаристы были родственными душами. «Брайан был застенчивым, — говорит Валентайн, — как и я. Он мне нравился — он был единственным из The Stones, кто по-настоящему старался найти со мной общий язык». То, насколько легко Бёрдон и Валентайн сошлись с Брайаном, выглядело почти парадоксально — по крайней мере, если опираться на воспоминания Эндрю Олдхэма и Иэна Стюарта, которые рисовали его человеком претенциозным и эгоистичным.
Бёрдон, как и Фил Мэй до него, винит в этом конкурентный дух The Stones - проблема была в самой атмосфере внутри команды: «Была группа, сами Stones, и был Брайан — отдельно от них. Я не думаю, что он стал жертвой "кислоты". Скорее, у Брайана были свои личные причины, по которым он держался особняком».
Но, как подчёркивал Валентайн, в The Animals (да и в The Pretty Things) всё было устроено ровно так же: «Невозможно требовать от пятерых людей, чтобы они годами находились бок о бок и при этом всё оставалось гладко. Мы с Эриком экспериментировали с "кислотой", и остальным это не нравилось, а мы в ответ думали, что они слишком много пьют. Добавьте к этому нашего менеджера, который крал наши деньги, — и вот вам взрыв».

Бум. История The Animals в чём‑то до жути напоминала историю Stones: те же ожесточённые склоки, те же состояния, растворившиеся без следа. Но история Stones гораздо масштабнее — не в последнюю очередь благодаря появлению менеджера, который хотел контролировать не одну группу, а всю британскую сцену. Это был алчный чужак, чьим искусством были деньги, а гениальность заключалась в умении обвести вокруг пальца даже самого ловкого дельца.

♪ ♪ ♪

На фото: Хилтон Валентайн из группы The Animals, июль 1965 года.

♫ Из свежих переводов: Бадди Гай о Хаулин Вулфе ♪

В нём чувствовалась подлинная, непритворная сила. Когда я впервые услышал записи Хаулина Вулфа, мне казалось, что этот густой, шершавый голос — какой‑то нарочитый, будто он специально так поёт, — пока я не столкнулся с ним лицом к лицу. Он просто произнёс: «Привет», и у меня пронеслось в голове: «Так вот оно что!… Это не наигранно... Это взаправду!». Голос Вулфа звучал точно так же, как его пение. Более того, в ту самую первую встречу я невольно начал отбивать ритм ногой, пока он говорил.

Его первые большие записи, вроде «Moanin’ at Midnight» и «How Many More Years», я слышал по радио, ещё когда жил в Луизиане, — на станции WLAC из Нэшвилла. У нас был старый радиоприёмник на батарейках, и мы слушали ту получасовую программу, которая выходила по ночам. Я слышал голос этого человека и пытался представить, как он выглядит. Мне казалось, что это крупный светлокожий мужчина. Потом я поехал в Чикаго — 25 сентября 1957 года. В следующем году я познакомился со всеми великими блюзовыми музыкантами: Мадди Уотерсом, Сонни Боем Уильямсоном, Хаулином Вулфом. И когда я наконец увидел Вулфа… да, он и правда был крупным. А вот со светлой кожей я сильно промахнулся. Как же я ошибался.

Он устраивал настоящее шоу. Опустившись на пол, он полз, подражая волку, и выводил своим неповторимым голосом «I’m a tail dragger». А потом пускался в буги‑вуги, кружась на одном месте без остановки — точно так же, как дети стараются удержать крутящийся обруч на талии: нужно всё время двигаться, чтобы он не свалился. Вот что он вытворял. Я смотрел на это и думал: «Вот он, настоящий Волк».

Выступать с ним на одной сцене — это был чистый кайф. Вулф был здоровенным, но при этом двигался он — ого-го! Это напоминало историю с тем самым футболистом «Чикаго Беарс», которого прозвали Холодильником: все думают, что такие большие парни не способны быть подвижными. И от Волка, из‑за его внушительных размеров, все ждали, что он будет просто сидеть на стуле и орать в микрофон. Нет, приятель: в нём кипела энергия. У него было всё, что хотелось увидеть зрителям. Он ползал по сцене, прыгал, зажигал по полной. Кулаки у него были как автомобильные покрышки. И он их то сжимал, то разжимал — прямо показывал эту мощь. А когда мне начинали звонить:«Приезжай, сыграем пару треков с Вулфом», я думал:«Блин, только бы не налажать» Я слышал, что он бывает злым. Мне об этом говорили. Но, знаешь, за все годы нашего общения мы с ним ни разу не перебросились ни единым резким словом — вплоть до самой его смерти.

Причина, по которой мне выпал шанс сыграть с ним на сессиях — на таких треках, как «Killing Floor» («Я сделал это за два дубля, и Леонард Чесс сказал: «Вот видите, ублюдки, я же говорил, что смогу найти сукина сына, который за две секунды сыграет это гребаное дерьмо»), «Built for Comfort» и «300 Pounds of Joy», — а многие музыканты, которые были лучше меня, так и не дождались такого приглашения, заключалась в том, что они приходили с мыслью: «Сейчас я покажу Вулфу, кто тут главный». Я так сказать никак не мог. Для меня это был шанс просто чему‑то у него научиться. Но Вулф вообще не был каким‑то требовательным человеком. Если ты играл что‑то, от чего он начинал улыбаться, он оборачивался и смотрел на тебя с этой улыбкой. И вот когда он так делал — я считал, что мне уже заплатили. Честно.

Мне довелось играть и с Мадди — и это было огромной радостью: выступать рядом с обеими легендами. Ходили слухи, будто Вулф и Мадди друг с другом не ладили, но я никогда не замечал между ними никакой вражды. Джимми Роджерс, игравший в группе Мадди, только посмеивался над этими перепалками: он любил подтрунивать над тем, что Вулф про Мадди говорил и как Мадди в ответ огрызался. Но вообще все они друг про друга всякое говорили, обзывались «ублюдками». Это у них была такая фишка. В этой тусовке «ублюдок» — это почти как «братан», слово любви, считай. И если Вулф бросал: «Да ты, ублюдок, играть не умеешь», это значило ровно одно: «Я сейчас тебя раскачаю. Если я говорю, что ты не тянешь, — значит, самое время доказать обратное». Именно так он подстёгивал музыканта. Это был его способ сказать: покажи, на что ты по‑настоящему способен.

Всё, чего ты хотел, было прямо здесь, осязаемо для меня в этом голосе — даже когда Вулф не пел. У нас в Чикаго бывали такие «Blue Mondays» — они начинались в семь утра. Вот тогда мы все и собирались вместе после выступлений и просто болтали, понимаешь. Я сидел и слушал, как говорит Вулф. И не обязательно это было про музыку. Он любил рыбалку, обожал спорт. Для меня всё это звучало как музыка с небес.

Сейчас про него почти никто толком и не знает, а ведь он этого не заслуживает. Когда Мадди умер, меня на телевидении спросили, что стоило бы сделать, чтобы сохранить память о великих музыкантах. Я тогда ответил, что обычно в городах, где жили известные музыканты — в том же Чикаго, — принято называть улицы в их честь. И справедливость восторжествовала хотя бы для Мадди: улицу, где он прожил большую часть своей жизни, назвали его именем. А про Вулфа будто забыли.
Ну, а молодёжь сейчас… Если не рассказывать им про музыку и про артистов, они вообще ни о ком не узнают. Мои собственные дети и про меня‑то ничего не знали, пока им по 21 году не стукнуло и они не начали ходить по клубам и не увидели меня вживую.

Нам нужно вернуться назад и как следует покопаться в истории. Мы должны дать людям понять, что Хаулин Вулф, и Мадди, и Литл Уолтер, и все эти чуваки сделали Чикаго мировой столицей блюза. Chess Records — это легенда, точка отсчёта. Но кто стоял у истоков Chess Records? И что стало с теми, о ком сегодня почти не вспоминают, — с такими, как Вулф?...

- Бадди Гай (из специального выпуска журнала "Rolling Stone" «100 величайших исполнителей всех времён»)

Пол Трынка - «Брайан Джонс: История создания The Rolling Stones», 2014 год.

Глава 6.
«Индикатор паранойи».

(продолжение)

♪ ♪ ♪

Аллен Клейн отличался неутомимым трудолюбием и напором, а его гангстерская хватка буквально завораживала таких наивных британцев, как Эндрю Олдхэм и Джон Леннон. Впоследствии Леннон порвал с Клейном — и с едкой иронией высмеял его «фирменный аромат» пота в одной из лучших своих поздних песен, "Steel and Glass": «Ты оставляешь свой запах, как дворовый кот».
А вот Олдхэм, напротив, и поныне пребывает в каком‑то странном очаровании перед человеком, чьи наследники теперь держат под контролем всю музыку, созданную им вместе с The Stones: «Был, есть и будет только один Аллен Клейн».

В детстве Клейна присутствовал тот же надлом, что и у Олдхэма, только было оно куда менее благополучным. Родившийся в Ньюарке, штат Нью‑Джерси, в 1931 году, Клейн вырос в приюте, посещал вечерние курсы по бухгалтерскому делу и пробился в музыкальный издательский бизнес лишь благодаря упорному труду. К тому моменту, когда Олдхэм впервые с ним столкнулся, Клейн уже твёрдо решил урвать свой кусок от «британского вторжения».
Он управлял гораздо более юным Олдхэмом с хладнокровной точностью профессионала, одновременно нажимая на два рычага: на трезвый расчёт — он обещал привести финансы группы в порядок и по‑настоящему раскрутить её в США — и на амбиции: Олдхэм мог превратиться в крутого продюсера и стать владельцем собственной звукозаписывающей компании. Олдхэм клюнул на эту приманку безоговорочно — проглотил её целиком, вместе с крючком и грузилом.

Уже через несколько дней после знакомства с Клейном Олдхэм назначил его своим бизнес‑менеджером, а затем начал уговаривать Мика и Кита сделать его со‑менеджером группы. После нескольких тайных встреч между Клейном и триумвиратом Олдхэм‑Джаггер‑Ричардс соглашение представили остальным участникам Stones как свершившийся факт, и Эрика Истона уволили без долгих церемоний (его судебные иски тянулись ещё долгие годы). «Я был единственным, кто высказал сомнения», — вспоминал Билл Уаймен в книге Stone Alone. Брайану тоже не хватало Истона: именно с этой частью менеджмента Stones у него всегда находился общий язык.
Джефф Декстер, работавший и с Олдхэмом, и с Тони Калдером, выражает мнение многих, когда говорит: «Зная, какими ресурсами на тот момент реально располагал Эндрю, остаётся только поражаться, как сильно ему не хватало веры в собственные силы. Он вечно пытался примерить на себя чужую роль, казаться кем‑то покруче, а в итоге преклонился перед самым скользким из американцев. Позволить такому подонку прийти и прибрать всё к рукам… это просто непростительно».

Они преподнесли новость об изменениях в своём фирменном, чисто пиаровском стиле — через громкие интервью, где Олдхэм и Клейн выставляли себя фигурами не менее значимыми, чем сама группа. В августе 1965 года Олдхэм использовал свою постоянную колонку в Disc and Music Echo, чтобы объявить о создании лейбла Immediate Records — и при этом не забыл упомянуть «двух моих друзей, Мика Джаггера и Кита Ричардса [sic]».
Эрик Истон попытался ответить собственной версией событий, но музыкальная пресса его проигнорировала.
«Он был грустен и подавлен», — вспоминает Крис Уэлч, которому удалось взять у Истона интервью о разрыве, но статья так и не увидела свет. «Установка редактора новостей Рэя Коулмана была такой: мы говорим только с победителями, а не с проигравшими». По мнению Уэлча, этот принцип был прямым следствием подхода Олдхэма. «Как видите, шестидесятые были далеко не только эпохой мира и любви».

Клейн распахнул перед Олдхэмом дверь в манящий мир собственной империи: фильмы, собственный лейбл, целая обойма новых артистов. И пусть для Брайана эти грандиозные планы были дурной вестью, у всей этой амбициозной суеты нашлись и свои неожиданные плюсы.
Ещё в марте на лондонской вечеринке, где присутствовали Брайан и Олдхэм, появилась эффектная женщина. Это была Криста Пэффген, которая навсегда вошла в историю как Нико. Она подошла прямо к Олдхэму и впечатлила его своим невозмутимым шармом, рассказами о своей роли в «Сладкой жизни» Федерико Феллини и дружбой с Бобом Диланом. Затем она заметила, что на неё смотрит Брайан Джонс.
«Слушай, давай пересечёмся ещё раз, обсудим твои карьерные планы», — кинул он ей.

Возможно, в лице Нико Брайан наконец встретил равную себе по степени эпатажа фигуру — самопровозглашённую «анархистку‑наркоманку». Нико была на четыре года старше Брайана и на несколько дюймов выше; она выросла на послевоенных руинах Берлина и оставалась амбициозной загадкой, мастером искусства ускользания. Нико охотно подчёркивала свою искушённость в тёмных сторонах секса, не раз заявляя, что предпочитает «по‑турецки: мой отец был турком». Но в пачке заметок, которые она позже оставила для биографа Ричарда Уиттса, тон резко менялся: там она выставляла Брайана куда более порочным и декадентским. По её словам, их связь разворачивалась в комнате, залитой мерцающим светом церемониальных свечей; он капал на неё горячим воском, пускал в ход заряженный пистолет, превращая его в орудие извращённой игры, прокалывал ей кожу булавкой от броши в минуты наркотического дурмана, а когда игры становились слишком жестокими, не сдерживал ударов — и на её теле оставались синяки. Правда ли это — вопрос открытый: вероятно, в этих рассказах смешаны реальность, самомифологизация и преувеличения.
Зузу, хорошо знавшая Нико, утверждает: «Он боялся её до смерти. Однажды мы были в клубе "Ad Lib", и он говорил мне: „Если увидишь Нико, сразу дай мне знать, потому что она на меня набросится!“ Я ответила: „Ты большой, сам справишься!“ Так что вряд ли. Может, у них что‑то и было один раз, но, конечно, он бы мне не рассказал».

♪ ♪ ♪

На фото: 24 августа 1965 года, Лондон, отель «Хилтон» - Аллен Клейн и Эндрю Луг Олдэм обсуждают возможное участие Клейна в менеджменте The Rolling Stones.

Нико и Брайан вновь пересеклись в Лос‑Анджелесе в мае — примерно в те дни, когда проходило шоу "Shindig!" Она вспоминала, как Брайан рассказывал о своём увлечении Алистером Кроули — тем самым, кого пресса величала «самым порочным человеком в мире», и кто некогда водил знакомство с Дональдом Кэммеллом.
В одном из интервью Нико обронила фразу, которая сразу стала частью легенды: «Вы знали, что Брайан был ведьмой? Мы оба тянулись к этим тёмным вещам. Мик всё знал — и потому был ему врагом». Но позже она нередко подправляла эту картину, выдвигая другую версию: мол, оккультные интересы Брайана служили лишь удобной ширмой для куда более откровенных экспериментов.
Они использовали друг друга — два мастера в искусстве лжи, но в одном Брайан не солгал: они и правда «поговорили о карьере». При участии Брайана на гитаре и штатного продюсера Джимми Пейджа дебютный сингл Нико "I’m Not Sayin’" вошёл в первую партию релизов на лейбле Олдхэма "Immediate" — вместе с синглом McCoys "Hang On Sloopy". Тем летом сингл McCoys стал огромным хитом, тогда как милая версия песни Гордона Лайтфута в исполнении Нико бесследно канула в лету. Но затея выполнила свою задачу: образ Нико помог сделать лейбл "Immediate" модным, а когда в ноябре того же года Брайан познакомил Нико с Энди Уорхолом в Нью‑Йорке, этот сингл стал для неё пропуском к работе с Velvet Underground.

На протяжении многих лет Нико часто говорила о Брайане. Она изображала его сильной, яркой фигурой: «Он был лучшим любовником», — не стесняясь, заявляла она, «даже лучше, чем Джим Моррисон», — но тут же добавляла, что Брайан так и не реализовал себя. Да, он был невероятно одарён и вполне мог построить собственную музыкальную карьеру, но его подводила лень: «Я без конца ему об этом твердила, а он только отмахивался и называл меня занудой». В её трактовке именно всепоглощающая тяга Брайана к чувственным наслаждениям и стала причиной того, что он не решился выйти из тени группы. Но парадоксальным образом это же делало его великим: он оставался неукротимой стихией, которой было чуждо всё обыденное — и уж точно он никогда не смог бы превратиться в такого же прагматичного карьериста, как Мик.
Со временем слова Нико органично вплелись в разрастающийся миф о Брайане. Её воспоминания, которым едва ли можно доверять, намекают, что его тяга к оккультному миру пробудилась ещё до встречи с Анитой Палленберг. А о самой Аните близкие к Брайану люди — Марианна Фейтфулл и утончённый денди Кристофер Гиббс — говорили, что она будто бы «знала о колдовстве всё». Интерес Брайана к Алистеру Кроули подтверждает и Сташ Клоссовски, с которым он познакомился в тот же год. «Когда повсюду набирали силу психоделики, оккультизм буквально витал в воздухе — он ощущался как нечто повсеместное, со своим скрытым потенциалом», — вспоминал он.
Репутация Брайана как «адепта», почти посвящённого в тайные знания, обрела даже свой телесный знак: по словам кинорежиссёра и приверженца Кроули Кеннета Энгера (а также, по слухам, одной из возлюбленных Брайана), у него был третий сосок на внутренней стороне бедра. По мнению Энгера, именно эта аура тёмной силы, особенно после того, как он сошёлся с Анитой Палленберг, сделали его «оккультным звеном» в составе Stones. Другие, как мы увидим далее, полагали, что Брайан обладал даром особого прозрения. Однако близкие к нему люди настаивают, что он вовсе не стремился к служению Сатане: Брайан тяготел к более тонкому и благому божеству — а именно к богу Пану. Греческий бог плодородия, полукозёл‑получеловек, Пан был буквально демонизирован с приходом христианства, но по своей сути он был вовсе не злым, а скорее благосклонным к людям. Для Брайана, как говорит Сташ, в Пане жил сам дух рок‑н‑ролла. Сташ пересказывает миф, в котором царя Мидаса попросили рассудить музыкальное состязание: с одной стороны — волнующие, сбивчивые ритмы свирели Пана, с другой — возвышенные, кристально чистые звуки лиры Аполлона. К нескрываемой ярости Аполлона, Мидас оказался бессилен перед манящим, чувственным голосом свирели. «Именно от Пана, — настаивает Сташ, — и берёт своё начало дух рок‑н‑ролла».

Легенда о Пане перекликалась с тем, что Брайан знал о блюзовой традиции: блюз издавна считали музыкой Дьявола, а музыканты Миссисипи в тёмные ночи верили, что лучшие их песни рождаются из дьявольского вдохновения. Пан, запретный бог со свирелью, упивавшийся своей природной силой и плодородием, был фигурой, в которой Брайан узнавал себя. Странник с гитарой, ушедший далеко от отчего дома, и уже отец нескольких детей — он жил на этой грани между расцветом и распадом. Другие тоже видели эти параллели: Марианна Фейтфулл, понимавшая Брайана и относившаяся к нему с сочувствием, не закрывая глаза на его пороки, позже описала его как «чувственного, перезревшего бога… который начал увядать».
При этом силы Пана, пусть и не сатанинские, всё же были тёмными и мощными. «Пан — очень опасная сила, — говорит Сташ. — Не зря слово „паника“ восходит к его имени [1]. Важно, что Брайана привлекала идея Пана и в то же время он испытывал перед ним благоговейный страх. „Благоговейный страх“ — вот самое верное слово».

Интересы и одержимости Брайана навсегда определили облик Rolling Stones. Его тяга к хаосу, к тёмным силам, к чувственной стороне бытия пропитала музыку и образ группы; Мик и Кит пошли по его стопам. Танец с дьяволом обошёлся дорого. И всё же именно в этом горниле, на этой грани, они и создали великое искусство.

Продолжение следует...

♪ ♪ ♪

Примечание.

[1] В основе лежит греческое слово πανικός (panikos), которое буквально означает «принадлежащий Пану» или «панический». А имя Пан в древнегреческой мифологии носил бог лесов, пастбищ и пастухов. Его часто изображали с козлиными ногами и рогами, играющим на свирели. Греки верили, что Пан мог как мирно бродить по лесу, так и внезапно пробуждаться после полуденного сна. В этот момент он издавал громкий крик, от которого в испуге разбегались стада. Именно это внезапное, необъяснимое чувство сильного страха люди и стали связывать с именем бога. Греческие авторы и создали слово panikos со значением «внезапный страх».