The Rolling Stones Family: Brian Jones' Lonely Hearts Club

♪ Из новых переводов ♫

Отрывок из книги Аарона Эдварда Хотчнера "Blown Away/a No-Holds-Barred Portrait of the Rolling Stones and the Sixties" ("Унесённые прочь: откровенный портрет The Rolling Stones и шестидесятых без прикрас"), 1991 год.

♪ ♪ ♪

На протяжении нескольких недель мы время от времени встречались с Марианной в моей нью‑йоркской квартире, вспоминая её былые славные дни — те, что завершились столь бесславно.
Она говорила, не переставая курить, ловко раскладывала тонкие дорожки кокаина и то и дело пригубливала из стакана — водка с грейпфрутовым соком должна была хоть как‑то увлажнить пересохшее горло. Она явно гордилась тем, что сумела побороть коварную героиновую зависимость, но словно бы извинялась за свою нынешнюю слабость — «сестрицу Коку».
И всё же, не теряя надежды, она грезила о новых альбомах, которые непременно запишет, о песнях, которые сочинит, о некогда растраченном состоянии, которое обязательно восстановит, и об утраченной славе, что однажды вернётся к ней во всей красе.

Марианна Фейтфулл.

«В детстве я освоила буквально всё: танцы, музыку, пение, игру на фортепиано. Всё это прививали мне для какой‑то туманной карьеры — скорее всего, в кино. Полагаю, мама именно этого желала для меня: когда‑то она сама мечтала о славе, будучи юной красавицей.
Во время учёбы в монастырской школе я заполняла целые тетради идеями для псевдонимов и сценических имён. Тогда я ещё не осознавала, что моё настоящее имя — самое подходящее из всех возможных. Мне казалось, что артисту обязательно нужна другая личность.
Если бы я сама решала свою судьбу, я бы никогда не связала жизнь с рок‑н‑роллом или поп‑артом. У меня было множество планов: я намеревалась поступить в Кембридж. Но если бы не получилось (в те годы требовались знания латыни или греческого), я бы выбрала театральную школу или Королевскую академию музыки, чтобы продолжить заниматься классическим вокалом.

В монастыре у меня была фантастически хорошая учительница музыки, а мой голос — красивый меццо‑сопрано — подавал большие надежды. Меня также увлекало актёрское мастерство: в пятнадцать лет я вступила в любительский театр и с увлечением там занималась.
Одно из самых ярких воспоминаний — визит Ванессы Редгрейв к нашей театральной группе. Ей тогда было лет восемнадцать. В те годы я часто бывала в лондонских театрах: мама старалась привить мне вкус к искусству и познакомить с самыми разными его проявлениями. Особенно запомнилось, как в четырнадцать лет я увидела Марию Каллас в «Тоске» на сцене Ковент‑Гардена.

Когда я пришла на вечеринку «Роллинг Стоунз» со своим парнем Джоном Данбаром, я свысока смотрела на поп‑музыку. Глядя на Мика Джаггера, Кита Ричардса и остальных, я невольно подумала: «Боже, какие неприятные люди!»
Да, неприятные, но в то же время в чём‑то притягательные — особенно Эндрю Олдхэм. Он выделялся: на нём был шёлковый наряд, прямо как у девчонки, и он явно пользовался макияжем. Они заметили меня, особенно Эндрю, хотя я была всего лишь скромной семнадцатилетней девушкой, выросшей в монастыре небольшого городка.
Моя красота была особенной — той самой загадочной красотой юной девушки, которая ещё не осознаёт своей привлекательности, и именно это делает её невероятно очаровательной.
Думаю, я заметно отличалась от остальных: я не наряжалась и не красилась. К тому же я держалась очень спокойно, почти неподвижно. Наверное, это я унаследовала от монахинь: привычка не выставлять руки напоказ, сохранять неподвижность и двигаться плавно, словно единым целым.

Эндрю подошёл ко мне со словами: «Вы меня заинтересовали — у вас современный типаж. Вы олицетворяете сегодняшний день». Он даже не поинтересовался, умею ли я петь: это его не волновало. Просто заявил, что хочет записать меня на пластинку.
Каково же было моё удивление, когда спустя пару дней Эндрю явился с контрактом на менеджерское сопровождение и записью сессии на Decca. Первой мне предложили исполнить песню Лайонела Барта, но она оказалась чересчур «бродвейской» — совсем не моей. Я так и не смогла её осилить.
Зато на обратную сторону сингла решили поставить «As Tears Go By». Эта запись удалась на славу. Мик и Кит тогда только начинали сочинять и специально для меня написали «As Tears Go By» — прям под образ «монастырской девочки». Я записала песню с первого раза: тридцать минут — и готово.
Когда сессия закончилась, они бурно радовались, но меня словно не замечали. Я будто перестала существовать — настолько они были поглощены успехом. В итоге я тихо вышла из студии, поймала такси и отправилась на вокзал — успеть на поезд.
Ощущение было странным, почти унизительным. Для них я была не личностью, а продуктом, который они создали. Именно этим Эндрю и наслаждался — и делал это мастерски. Я была просто куском чего‑то, что можно взять, попользовать и выкинуть.

Я вернулась в монастырь — нужно было готовиться к экзаменам, чтобы поступить в Кембридж. Однако вскоре Эндрю прислал мне очередные контракты на подпись. Я их подписала: так сильно мне хотелось вырваться из монастырских стен. Главной целью для меня стали свобода, собственное жильё и возможность самостоятельно обеспечивать себя.

Летом вышла моя «As Tears Go By». Поначалу она не имела никакого успеха, но оказалась тем самым «спящим хитом»: осенью она внезапно взлетела на вершины чартов. Я мгновенно оказалась в центре всеобщего внимания.
Я прошла путь от безвестности монастырской жизни прямо в центр всеобщего внимания. Было потрясающе, когда я впервые начала петь перед публикой. Мне это нравилось. Мне всегда это нравилось и нравится до сих пор. Это было удивительно. Познавать что‑то, ощущать собственную силу, было невероятно захватывающе.
Но я не получила никакой помощи от кого‑либо из «Стоунз». Да я и не хотела её. Они казались мне очень простыми людьми. В те дни мне нравились более интеллектуальные типы людей. Мне нравился Джон, который изучал изящные искусства в Кембридже и всё такое. У «Стоунз» не было того поверхностного университетского образования, которое мне нравилось, — чтобы можно было говорить о картинах, читать Камю, ходить на иностранные фильмы и всё такое. Вот что мне нравилось делать. Они этим не увлекались.

Я покинула монастырь и отправилась в тур, организованный Эндрю, — в компании нескольких бит‑групп. Это путешествие оказалось для меня по‑настоящему ценным и увлекательным. Оно открыло мне глаза: то, что я прежде, должно быть, относила к «низшим классам», оказалось совсем иным. Я поняла, что эти люди по‑настоящему добры, что они — живые, настоящие, полные обаяния и интересных черт. Во мне уже начинались перемены, но они никак не были связаны с «Роллинг Стоунз». Эндрю словно не замечал меня. Мне кажется, такова была его натура: он загорался идеей, с головой уходил в дело, а потом внезапно остывал и терял всякий интерес.

После этого я начала работать с другим менеджером — им оказался партнёр Эндрю, с которым я записала две следующие песни. Они тоже стали громкими хитами.
В это же время я вышла замуж за Джона Данбара — как раз когда узнала о беременности. Вскоре у нас появился сын, Николас.
Именно тогда я начала испытывать отвращение к пению. Мне казалось, что я работаю без остановки. Я почти не выходила в свет, не могла позволить себе того, что обычно делают люди моего возраста, — всё превратилось в изматывающую рутину.
Музыка больше не вдохновляла: я не видела перспектив, не понимала, куда движется моё творчество. При этом я по‑прежнему живо интересовалась искусством в целом, но не находила подлинной ценности в том, чем занималась. И всё же остановиться я уже не могла: я слишком привыкла к тому образу жизни, который не хотела терять.

Я бы ни за что не вышла за Джона Данбара, если бы не беременность. Да и Джон, кажется, вовсе не стремился к браку — для нас обоих это стало настоящим потрясением. Джон никогда не был приверженцем традиций и вовсе не жаждал вести семейную жизнь. Но он искренне любил меня, поэтому согласился на женитьбу — отчасти, мне кажется, он видел в этом единственный способ удержать меня рядом. В то время я стояла на пороге осознания собственной силы — и, признаться, это пугало меня. Я решила, что брак немного «приземлит» меня, поможет обрести опору. Мне отчаянно нужно было ухватиться за что‑то реальное, ощутить твёрдую почву под ногами. При этом я точно хотела оставить ребёнка.
Наверное, я пыталась стать респектабельной. Я находилась в поиске себя, пыталась понять, кто я на самом деле. А замужество означало, что я также выполняю то, чего от меня ожидали. Я слишком сильно хотела нравиться. Я хотела быть тем, кем люди хотели, чтобы я была.

Проблема заключалась в том, что люди наделяли меня куда более высоким статусом, чем тот, что у меня был. Вся эта шумиха вокруг того, что моя мать — баронесса… Они раздували из этого целую историю. Это было невыносимо. Когда тебя принимают за аристократа и относятся с излишним почтением, начинаешь чувствовать себя неловко. Да какое, в сущности, это имело значение — что моя мать носила титул баронессы? Из‑за этого ещё и складывалось впечатление, будто я родился с золотой ложкой во рту, — а это становилось настоящим препятствием. Ведь из‑за этого люди не воспринимали меня как настоящего, серьёзного художника. И так — годами.
Иногда я задумываюсь: может, и сейчас кто‑то уверен, что я живу на регулярное содержание от семьи?

Я всегда мечтала стать настоящим артистом — хотя и не представляла, как этого достичь, но желание было огромным. Именно поэтому я обратилась к актёрскому мастерству. Я играла в пьесах Чехова и в «Гамлете», думая: «Возможно, вот он — путь к тому, чтобы стать серьёзным творцом». И у меня получалось.
Я могла бы достичь гораздо большего, но так и не сделала этого. Снова и снова я заходила далеко — настолько, что начинала пугаться собственной силы, и в итоге отступала. Это повторялось годами: я приближалась к успеху, а потом в страхе от него убегала.

Когда я впервые встретила „Роллинг Стоунз“, я, помню, сказала своему другу Барри Майлзу: „Боже, да они ужасны! Все какие‑то засаленные и в прыщах!“ В те годы я вообще ко всем относилась свысока и была крайне критична. Возможно, именно это и привлекло Мика — то, что меня было не так‑то просто впечатлить.
Но что было хорошего в компаниях начала шестидесятых, так это то, что люди искренне любили друг друга, им нравилось быть вместе. Происходил большой обмен идеями, стремлениями и чувствами. Все были молоды, дружелюбны, росли бок о бок. И, что уж там, все выглядели потрясающе. Но, думаю, в этом крылся изъян эпохи: нас тянуло к людям лишь из‑за внешности — типичная поверхностность того времени.
Модным словечком стала „элегантность“, а фраза „красивые люди“ отчего‑то звучала обидно. Она словно говорила: нельзя любить умного, но некрасивого человека — только тех, кто вписывается в некий шаблон. Это ужасно ограничивало.
Наверное, именно поэтому меня в итоге и привлёк Мик — он был умным и… неидеальным внешне.

Рано или поздно наступает момент, когда понимаешь: хватит петь с посредственными гастролирующими рок‑группами. Я твёрдо решила: пора искать что‑то новое, своё. Именно тогда я поехала встретиться с «Роллинг Стоунз» в Бристоле, чтобы обсудить с ними свои планы. К тому времени я уже обрела собственное имя, стала самостоятельной артисткой.
Меня пригласили Брайан и Кит — с ними я успела подружиться. Брайан особенно выделялся: он был ближе к тому кругу молодых людей, который я знала. Более образованный, культурный, чуть более утончённый, чем остальные. В ту пору я почти ничего не смыслила в музыке, но Брайан — настоящий эрудит — пробудил во мне к ней живой интерес. Он мог рассуждать практически на любую тему, этот Брайан. Удивительная, поистине разносторонняя личность!

Постепенно я охладела к поверхностным снобам и псевдоинтеллектуалам из окружения Джона Данбара и всё меньше ценила тот образ жизни, который вела раньше. К тому же я пересмотрела свои предубеждения насчёт людей из менее обеспеченных слоёв общества. Брайан и Кит показались мне невероятно интересными людьми, а их окружение заинтриговало ещё сильнее.
К тому же с Джоном у нас совсем не складывались отношения. Мы постепенно отдалились и завели разных друзей. Джон сблизился с Ленноном и остальными «битлами», а я всё чаще общалась с Брайаном и Китом. Но не с Миком.
Я как‑то незаметно влилась в их круг. Всегда держалась в стороне, почти не вступала в разговоры. Со временем они, похоже, прониклись ко мне большей симпатией, чем я думала. Или просто привыкли. В итоге я стала для них тем человеком, с которым приятно провести время. Я ничего от них не хотела — и это им нравилось.

Речь идёт не только о «роллингах»: вокруг них сложилась целая тусовка, куда входили, например, Кристофер Гиббс и Роберт Фрейзер. У Брайана было много друзей среди аристократии. Непонятно, чем он их так очаровал, но они его искренне любили.

Из всех «Роллинг Стоунз» мне особенно нравился Кит Ричардс. Он был таким тихим, непринуждённым, без всякой позы. Именно такие люди всегда кажутся особенно интересными — в воображении их можно наделить любыми чертами. Ты мысленно ставишь их в самые разные ситуации, наделяешь чувствами, которых, возможно, у них и в помине нет.
Я, конечно, слишком робела, чтобы подойти и заговорить с Китом. Да и он был чересчур застенчив, чтобы начать разговор со мной. Но он мне очень нравился. Очень‑очень.

Я отправилась в Позитано — подальше от Джона, — чтобы обдумать, что делать с разваливающимся браком и певческой карьерой, которая словно застыла на месте, потеряв всякое направление. Взяв с собой Николаса, я провела пару недель, наслаждаясь тёплым итальянским солнцем. Но, вернувшись в Лондон, я ощутила ещё большую подавленность, чем до отъезда.

Брайан и Кит зашли за мной, чтобы куда‑нибудь сводить. Мика с ними не было. В те годы они только посмеивались над ним: Мик слыл немодным, явно не входил в их ближний круг.
Мы пошли поужинать, а после вернулись в квартиру Брайана и приняли ЛСД. Брайан выступал заводилой — он первым начал экспериментировать с психоделиками, что стало одной из причин насмешек над Миком — потому что тот был таким правильным, таким консервативным и боялся и гашиша, и ЛСД — да чего угодно, связанного с наркотиками. Он пил — нечасто, — но когда напивался, был по‑настоящему ужасен. Отвратительный и ужасный. Агрессивный. Пьяница из клише. Я встречала его несколько раз в нетрезвом состоянии, и обычно именно тогда он пытался затащить меня в постель. Он был ужасен. Он просто не был частью того, что происходило, понимаете — не частью шестидесятых. Действительно не в ногу со временем, не частью тусовки. Мик панически боялся наркотиков — всегда боялся. В каком‑то смысле это сыграло ему на руку: он сумел сохранить здоровье, а для него это всегда было крайне важно. Но он всегда притворялся, что употребляет наркотики, как все остальные. Одно притворство.
Но вернёмся к тому вечеру, когда мы отправились к Брайану. Тогда я впервые попробовала ЛСД. Впредь таких встреч с Брайаном и Китом было ещё много, но это было моё первое путешествие под кислотой. В итоге ночь я провела с Китом.

Утром он сказал мне, что Мик влюблен в меня, и все такое. И мне было очень грустно, потому что Кит был единственным, кто мне нравился, и я бы хотела завести с ним роман. Как бы мне хотелось, чтобы эти слова произнёс Кит — что он влюблён в меня… Но, с другой стороны, от Кита такого не дождёшься. Кит был не из тех парней, кто легко говорит: «Я тебя люблю».
Мне бы, конечно, хотелось завести с ним роман — да, определённо хотелось. Но вместо этого он, лёжа в постели, принялся убеждать меня, что о сегодняшней ночи никто не должен узнать: мол, Мик слишком сильно в меня влюблён, и всё в таком духе… Я лишь вздохнула про себя: «О, понятно… о боже, ну что ж, жаль».
Впрочем, я и раньше знала о чувствах Мика: он звонил мне и на Искью, и в Позитано. А когда я приехала на Искью, где Николас был с моими друзьями, там оказалось три письма от него. Я помню, что мне нравилась мысль о том, что кто‑то значимый в этом мире испытывает ко мне романтические чувства. От этого становилось спокойнее на душе.
Когда я была в Позитано, это был первый раз, когда я прослушала записи Мика. И только тогда у меня начало складываться представление о его истинной натуре. Оказалось, что в обычной жизни он довольно сдержан и даже скучен. Лишь на сцене он превращался в того самого Мика Джаггера, которого знала публика. Его повседневная личность никак не могла сравниться с яркой харизмой Брайана или Кита. То, какими они представали на записях или на сцене, такими они и были в жизни. Но не Мик. Был Мик — великий исполнитель и артист, и был Мик в реальной жизни. И они были совершенно разными.

Вернувшись в Лондон, я трезво взглянула на свою жизнь — жизнь жены Джона Данбара, который без конца принимал ЛСД и подмешивал метадрин в утренний кофе. К тому же у нас подолгу жил гость — первый настоящий наркоман, с которым мне довелось столкнуться. Он мог жить у нас месяцами, а по утрам забывал свои шприцы на сушилке.
Наша семейная жизнь совсем не была такой, какой её представляли люди. Но каждый раз, появляясь на публике, я должна была быть милой, улыбаться, вести себя как леди — вся эта фальшь. И постепенно она начала сводить меня с ума.
Думаю, останься я с Джоном, у него всё сложилось бы прекрасно — его галерея процветала, он вполне мог бы добиться успеха. Но я не дала ему такого шанса — ушла к Мику раньше, чем Джон решился на разрыв. Я просто устала от всего этого. Если бы Мик не крутился рядом и не ухаживал за мной, полагаю, я осталась бы с Джоном. Но жизнь Мика была слишком соблазнительной: этот влиятельный, богатый мужчина обещал мне луну с моим именем на ней. И я поддалась этому соблазну.

Больше всего я тогда хотела остановиться и сойти с этого унылого, бесконечного поезда рутины, в котором, казалось, застряла навсегда. Речь шла о выступлениях в кабаре — я их ненавидела, но приходилось петь ради заработка.
Вырисовывалась простая дилемма: либо Джон должен был срочно обеспечить нас деньгами, либо мне приходилось искать другого покровителя. Звучит цинично, правда? Наверное, я и впрямь тогда стала очень циничной.
Поначалу жизнь с Миком казалась сказкой: я бросила кабаре, вокруг было море денег и гламура. Я наслаждалась каждой минутой! Но постепенно во мне росло ощущение собственной ненужности. По сути, я превратилась в содержанку — а это шло вразрез с моими принципами. Я оказалась не готова к такой роли.
Ещё меня мучило, что у моего сына Николаса всё шло наперекосяк. Джон откровенно недолюбливал Мика, а Николас был привязан к Джону — и это ставило мальчика в трудное положение. От этого на душе скребли кошки: получается, я сама невольно рушу семью Николаса.
Ещё кое‑что, что я чувствовала — и это ужасно, но, думаю, многие очень молодые матери испытывают подобное, — я действительно родила Николаса слишком рано и, думаю, всегда его за это винила. Винила за то, что он лишил меня молодости. Навязал мне эту ответственность раньше, чем я того хотела. А я хотела жить жизнью молодой беззаботной женщины.
Какое‑то время я по‑настоящему наслаждалась обществом Мика, и всё складывалось прекрасно. Когда мы были вместе, мы обладали заметным влиянием. И, наверное, именно тогда всё начало рушиться. Мы с Миком всё чаще оказывались в центре внимания прессы: каждое наше действие подробно освещалось в СМИ.
Мы были легендарной парой шестидесятых — и мне это дико нравилось. Быть такой молодой, такой свободной, такой богатой и такой беспечной… Но со временем всё зашло слишком далеко. Когда ситуация вышла из‑под контроля, нас решили быстренько поставить на место. Именно тогда всё превратилось в настоящий кошмар: бесконечные рейды из‑за наркотиков, травля… Это была своего рода реакция общества на то, что оно само же и породило: сначала нас вознесли до небес, а теперь жаждали низвергнуть. Но это было несправедливо. Я хочу сказать, что мы с Миком существовали вне зависимости от камер — были они рядом или нет. Мы были настоящими, не из тех людей, чья реальность определяется газетными заголовками.

♪ ♪ ♪

Весь мир у нас в руках,
Мы звёзды континентов,
Разбили в пух и прах
Проклятых конкурентов.

Мы к вам заехали на час,
Привет, бонжур, хэллоу!
А ну скорей любите нас,
Вам крупно повезло!

Ну-ка, все вместе
Уши развесьте,
Лучше по-хорошему
Хлопайте в ладоши вы!

1963 год - Мик отрывается в клубе «Кроудэдди».