Sandy Denny / Сэнди Денни

Ричард Томпсон о записи песни "A Sailor's Life"

Когда мы импровизировали за кулисами, Сэнди часто пела песни из своего репертуара для фолк-клубов и много рассказывала о своих друзьях по фолк-сцене, некоторых из которых я знал, а некоторых нет. Быть сольной исполнительницей в этом мире и ездить домой на молочном поезде после концертов, часами ковыляя по ночам, казалось, может быть очень одиноким существованием.

Мы были за кулисами перед концертом в Саутгемптонском университете в январе 1969 года, когда Сэнди начала петь песню XVIII века A Sailor’s Life, в которой молодая девушка отправляется в море на маленькой лодке в поисках своего возлюбленного Уильяма, но обнаруживает, что он, предположительно, утонул; вне себя от горя, она теряет волю к жизни и направляет свою лодку на скалы.

Мы подыграли Сэнди, монотонно исполняя первые несколько куплетов, а затем примерно на середине перешли к более прямолинейному рок-темпу. Это было в основном просто для развлечения, но мы решили сыграть эту песню в тот вечер, чтобы посмотреть, что получится. Это всего лишь Саутгемптон, на кону всего лишь наши карьеры — что может пойти не так?
Мы остались очень довольны выступлением и подумали, что это может быть что-то особенное, поэтому попросили Джо приехать и послушать на предстоящем концерте в Бристоле. Ему понравилось, и мы решили записать это выступление с целью включить его в следующий альбом.

Две недели спустя мы отправились в Olympic Studios, чтобы записать "A Sailor's Life". Мы подумали, что было бы интересно пригласить кого-нибудь, знакомого с британской традицией, чтобы добавить инструментального веса, и нам на ум пришёл Дэйв Свобрик.
Своб появился в студии, думаю, несколько с опаской, и с юмором согласился, чтобы к его скрипке прикрепили звукосниматель. Это был первый раз, когда он играл через усилитель. Вероятно, это был также первый раз, когда он импровизировал в свободной форме, которую использовал Фэйрпорт, хотя, поскольку большинство традиционной музыки предполагает спонтанные вариации, добавление гармоний и импровизацию на ходу, во многом он был готов к тому, как мы будем играть.
Мы знали, что будем примерно следовать шаблону, который мы отработали на концерте. Дальше всё зависело от музыки. Перед началом я спросил Своба, считает ли он эту песню мажорной или минорной. "Ну, я думаю, и той, и другой", — ответил он, и на этом наше обсуждение закончилось, прежде чем загорелся красный индикатор.

В студии (Out on the studio floor) баланс звука отличался от баланса в аппаратной и не был идеальным. В Motown говорили: "Если вы не слышите всех остальных, значит, вы слишком громко играете". Мой дядя Алан, скрипач, всегда говорил: "Если вы слышите барабаны, значит, они слишком громко играют!".
Сегодня, используя наушники с персональными миксами, можно добиться баланса, который подходит именно вам, но в Olympic в 1969 году мы делили один или два микса. Я снял один наушник, чтобы слышать комнату, но оставил другой на голове, чтобы слышать Сэнди, которая пела в кабинке рядом с аппаратной. В то время Olympic записывалась на восьмидорожечный магнитофон, что обычно означало семь проблем с обслуживанием, и это стало постоянной шуткой.
Мартин и его ударная установка были частично скрыты экраном в центре комнаты, а остальные из нас образовали вокруг него свободный полукруг. Перед записью я сказал Джо, что нам нужно записать её за один раз — это длинная песня, и её исполнение отнимало у нас много сил.

Мы сделали первый дубль, и в студии он звучал неплохо, но нам было интересно услышать, какой результат мы получим, поэтому мы пошли в микшерную комнату послушать. Я был очень удивлен тем, как трек звучал на больших мониторах — думаю, я никогда не испытывал такого контраста между исполнением песни и ее прослушиванием. Вокал Сэнди мгновенно затягивал в историю, а гитара Саймона струилась и пузырилась как вода, направляя интенсивность всего происходящего. В какой-то момент он добавил рифф, который никогда раньше не играл, что придало песне настоящую солидность и свежий гармонический интерес.
В этот момент мы со Свобом присматривались друг к другу. Я играл какую-то фразу, а он повторял её, словно мы вели разговор, который становился всё более непринужденным и интенсивным в течение пяти-шести минут. Всё переключалось между мажором и минором — как будто мы строили мост друг к другу, и в какой-то момент опоры сошлись, краеугольный камень был заложен, и наши языки стали взаимопонимаемыми.

Игра Мартина на барабанах отличалась необычайной сдержанностью. Большую часть песни он играл колотушками, постепенно наращивая интенсивность. Когда же он наконец перешёл к более традиционному рок-ритму с бас-барабаном и малым барабаном, всё это взлетело на совершенно новый уровень. Эшли немного покритиковал его за то, что он не сбавил темп раньше в конце, но это была незначительная придирка. Мы все согласились, что второй дубль не был нужен, первый дубль просто снёс всё на своём пути и открыл совершенно другой мир.

Альбомная версия песни представлена на стр.3 темы 24.02.24 02:27:21 (напомню, что альбом Unhalfbricking с этой песней вышел 3 июля 1969 года)

Однако, о чем Томпсон не пишет, до окончательной версии со Свобриком — вероятно еще до того, как решили его пригласить, — на Олимпик была записана версия группы без скрипки, тоже замечательная.

A Sailor's Life (Version Without Swarb)


Шейла Чандра (Sheila Chandra, английская певица индийского происхождения, 1965г.р.), вдохновленная исполнением Сэнди Денни и позже сама сделавшая кавер, нашла сходство с индийской музыкой в версии Fairport Convention : "Этот трек — это, по сути, микрокосм 2000-летней индийской музыки — он начинается с ведических песнопений на двух или трех нотах и заканчивается полноценными импровизациями на фиксированной нотной гамме. Все за один дубль. Группа поняла, что вся народная музыка основана на дроне и имеет общий корень. Например, то, как скрипка вступает с настойчивым повторением ноты дрона, напоминает индийский духовой инструмент "шахнай" и его дальнего родственника — "шалмей" в ирландской музыке. Все это взаимосвязано"

Sheila Chandra - A Sailor's Life


Martin Carthy - Sailor’s Life, 1966г. (как один из вероятных источников для Сэнди Денни)

Ко Дню рыбака.

Шотландская традиционная баллада Fear a’ Bhàta (Лодочник).
Согласно легенде, песня написана в конце XVIII века девушкой по имени Ши́на НикИ́нли (произношение гэльских имен дал ИИ, так что сорри, если что), английское имя — Джин Финлейсон (Sìne NicFhionnlaigh — Jean Finlayson) из деревни Тонг (Tong), что на Isle of Lewis.
Она была влюблена в молодого рыбака До́нала МакРа́ха (Dòmhnall MacRath) из округа Уиг (Uig) того же региона "Lewis" острова Lewis and Harris.

Девушка очень тосковала по любимому; песня пропитана тревогой и сомнениями, которые она испытывала во время ожиданий его из плавания.
Но у этой грустной баллады есть счастливый финал, о котором редко упоминают: вопреки всем сомнениям, вскоре после того, как песня была написана, влюбленные поженились!

На таких вот лодках типа "Sgoth" рыбаки внешних Гебридских островов, в первую очередь Isle of Lewis, тогда выходили в море. Сегодня в мире сохранились буквально единичные исторические экземпляры этих лодок, такие как восстановленная "Jubilee" (фото).

Сэнди Денни записала песню Fhír a Bhata для радиопрограммы BBC World Service "Cellar Full of Folk", которую вел Алекс Кэмпбелл, 2 декабря 1966 года. Запись вышла в эфир 11 января 1967 года. Она исполнила песню на английском языке, припев частично на гэльском, но шутила, что избавляет слушателей от необходимости подпевать.

Sandy Denny - Fhir a Bhata


К слову, в той же деревне Тонг родилась и выросла в шотландской семье, говорящей на гэльском языке, Мэри Энн Маклауд (MacLeod), мать президента США Дональда Трампа. А сам Донни бывал в этой деревне в детстве, а затем прилетал в 2008 году на личном самолете, пробыв в родовом доме всего 97 секунд.

А в округе Uig с 2008 года действует маленькая, единственная на Isle of Lewis, самая западная винокурня в Шотландии - Abhainn Dearg distillery.

Ричард Томпсон в своей книге о посещении Штатов в 1970 году еще в составе Фэйрпорта, но уже без Сэнди.

(Помнится, о подобной реакции тогдашних обывателей в США на длинные волосы когда-то читал в мемуарах Тома Петти)

Мы путешествовали по стране, которая казалась разделенной — географически и политически, а также по поколениям. Американская молодежь оказывала огромное влияние на внешнюю политику США, заставляя правительство пересматривать свою стратегию во Вьетнаме. Если у тебя были длинные волосы, как у нас, ты представлял собой нечто политическое, а не просто культурное. Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то так рычал, но мы часто сталкивались с такой реакцией со стороны "цивильных" и "костюмчиков". Какой-то кодекс поведения, унаследованный, возможно, от отцов-пилигримов, заставлял их быть вежливыми и произносить учтивые слова, вроде "Хорошего дня", но часто это происходило сквозь стиснутые зубы, как будто их язык и губы спорили друг с другом. Нас постоянно ненавидели за внешний вид и за то, что он олицетворял. Утверждения, что мы британцы и на самом деле не так уж много думаем о Вьетнаме, что это не наша проблема, только усугубляли ситуацию.

Однажды днем я ехал с Лиз (*временная подруга Ричарда, с которой он познакомился в Риме, потом проводил время в Штатах в 1969-м в поездке с Сэнди, и теперь снова) на ее "Фольксвагене Жуке". Она жила в Venice Beach, но мы были недалеко от центра Лос-Анджелеса, когда она совершила незаконный разворот, въехав и выехав с заправки, не остановившись. Когда ее остановили полицейские, она попыталась очаровать их секунды три; когда это не сработало, она начала обзывать их фашистами и свиньями. Они надели на нее наручники и попросили предъявить удостоверение личности.
Я вытащил свой британский паспорт, который почему-то показался им очень забавным — может быть, из-за меня с короткой стрижкой на фотографии в паспорте. Хотя они смеялись, это показалось зловещим.
"Как давно вы в Штатах, сэр?" — "Сэр" было добавлено с глубокой неохотой и немного старым добрым рычанием.
"A fortnight," I said.
"Which is?"
"A fortnight."
"Which is?"
"You know a fortnight."
Я запаниковал. Что именно в слове "A fortnight" они не поняли? Внезапно мне пришло в голову, что этот термин, возможно, не используется в Штатах.
"Two weeks?" — осмелился я спросить, немного запинаясь. Напряжение нарастало. Полицейский вернул мне паспорт.
"Ну как вам наша страна? " — спросил он, и это был, пожалуй, последний вопрос, которого я ожидал.
"Мне всё очень нравилось, ещё несколько минут назад", — сказал я.

Он выглядел настороженным. "Ваша девушка совершила незаконный разворот и у неё двадцать неоплаченных штрафов за парковку. Мы везём её в восемьдесят седьмой участок. Вам нужно добраться туда самостоятельно. Вот адрес".
И они умчались, совершив при этом незаконный разворот.

Я не мог вести машину Лиз — я вообще не умел водить никакую машину — поэтому я нашел такси в телефонной книге. Когда такси подъехало, водитель взглянул на меня и снова уехал. Неужели я такой страшный? Я, пацифист и вегетарианец? Я позвонил в другую компанию, но они так и не приехали. Наконец я остановил проезжающее мимо такси.
Через полтора часа я добрался до участка, когда устрашающе выглядящая полицейская Санчес заканчивала обыск Лиз, которая ругалась как сапожник. У меня осталось как раз достаточно денег, чтобы оплатить ее штрафы за парковку. Полицейские попеременно оскорбляли меня и приставали к Лиз, и еще немного рычали. Наконец мы убрались оттуда, после очередного "Хорошего дня".


Признаки культурного раскола в Штатах были повсюду. Мы были в аэропорту Детройта перед вылетом, обедали в кофейне с обивкой из коричневой искусственной кожи, и пока мы ели яичницу, услышали голоса из соседней кабинки:
"Проклятые хиппи!"
"Эй, девчонка, подстригись!"
"О, какая она прелесть!"

Кабинки были высокие, так что ничего не было видно. Я выглянул. Там было шесть парней в ковбойских шляпах, рубашках в стиле вестерн и сапогах. Потребовалось мгновение, но их невозможно было спутать ни с кем другим.
У меня дома был один из их альбомов. Это были Buck Owens and the Buckaroos! Великие пионеры бейкерсфилдского звучания в кантри-музыке, потрясающие музыканты и певцы, а Бак был замечательным автором песен.
Меня это возмутило, меня оскорбил человек, которым я очень восхищался. Они продолжали сыпать довольно жалкими замечаниями, пока мы не оплатили счет и не встали, чтобы направиться к выходу на посадку.

Я не мог оставить это так. Пока группа направлялась к самолету, я придумал предлог, сходить в туалет, и вернулся. Я достал бумагу и ручку.
"Извините, мистер Оуэнс, но я ваш большой поклонник из Англии. Могу я получить ваш автограф?"
Он выглядел, мягко говоря, растерянным. Я сам был поражен — не знал, откуда у меня взялись эти яйца. "Ну... э... я... ну... конечно." Он спросил мое имя и расписался.
"А вы, должно быть, Том Брамли? Мне очень нравится ваша игра на педал-стил-гитаре". Теперь все выглядели растерянными. На обороте моего альбома была фотография.
"А вы, должно быть, Дон Рич? Мне очень нравится твоя игра на гитаре, чувак". Все они вздохнули, всё ещё выглядя крайне неловко.

"Знаешь, сынок, ты кажешься хорошим парнем, — наконец сказал Бак. - Тебе бы гораздо лучше подошла стрижка и приличная одежда". Все еще чувствуя, что я притворяюсь, что в каком-то смысле так и было, потому что настоящий я никогда бы не осмелился на такое, я сказал: "Есть старая поговорка, мистер Оуэнс, которую вы, я уверен, знаете: нельзя судить о книге по обложке". Не дожидаясь ответа, я эффектно удалился. Подписи я где-то вскоре потерял, но дело не в этом.